Изменить размер шрифта - +
Дождь заглушал его шаги, и это было кстати, поскольку он оказался в лесу не один.

Там стоял старик, хорошо различимый в предрассветных сумерках. Не тот человек, которого надо было опасаться, даже несмотря на то, что он дрожащей рукой направлял пистолет на привязанную к дереву овчарку.

– Прекратите, – спокойно приказал Тойер. – Весь лес оцеплен полицией.

После того как комиссар забрал себе оружие, они двинулись прочь из леса. Старик вел овчарку, и та плелась за ним тупо и покорно.

– Я пенсионер, подрабатываю почтальоном, – рассказывал он. – Как вы думаете, сколько раз меня кусали? А овчарки – они самые противные. В последний год я прошел тренинг от собакобоязни. В Фирнгейме. Дети подарили мне путевку к шестидесятипятилетию. В конце концов меня стали слушаться даже чужие собаки, и тогда мне пришла в голову мысль.

Тойер кивнул.

– Вы меня славно обманули насчет полицейского оцепления! Ну, и спиртным от вас несет, господин хороший!

– Вы не имеете права меня упрекать! – строго заявил Тойер. – У вас есть документы?

– Конечно, – сказал старик, – всегда при мне. – Он вручил Тойеру аккуратное удостоверение личности.

Тойер раскрыл его:

– Господин Гутфлейш?

– Да. Плакала моя пенсия. О вей, о вей!

Тойер знал, что жестокость к животным часто бывает лишь прелюдией к более тяжким преступлениям, но как посмотришь на этого старика…

– Пистолет еще от Гитлера, то есть от моего отца, он был наци. Но я всегда состоял в местном отделении социал‑демократов…

– Помолчите, – печально сказал комиссар.

Когда они поравнялись с домами в Мюльтале, он велел старику привязать собаку к фонарю.

– Зачем? – удивленно спросил тот, но сделал, как было велено. – Вы отпустите меня?

Тойер буркнул что‑то невразумительное, но потом сказал более внятно:

– Здесь вы свернете в маленькую Лёбингсгассе. Постойте там четверть часа. Мне насрать, где вы живете на самом деле. Ваше удостоверение я сохраню у себя, и, если будет убита еще хоть одна собака, я до вас доберусь.

Старик молча исчез.

Тойер зашагал к Нойенгейму, миновал свой дом и остановился лишь тогда, когда пришел под мост Теодора Хойса. Мимо прошмыгнула крыса, комиссар содрогнулся от омерзения. Потом огляделся по сторонам. Он был один. Тогда он швырнул пистолет старика в Неккар.

 

18

 

В пасхальную субботу они отправились в путь, пообещав друг другу, что наконец‑то лучше узнают друг друга. Хорнунг повязала белый платок, ошибочно полагая, что Тойер может открыть панорамный люк.

Утро было туманным, однако надежда на итальянскую весну наполняла их оптимизмом. Тойер с удовольствием вел машину, это заметили они оба. Когда автострада в Баден‑Вадене нырнула в ущелье и сузилась с трех полос до двух, он все равно почти не сбавил скорость.

У коричневого щита, возвещавшего о «Европа‑Парке» в Русте, Хорнунг с трудом удержала возбужденного комиссара – он хотел свернуть и покататься на американских горках. Лишь напоминание об их солидном возрасте урезонило толстяка.

Потом Тойер поехал медленней и тащился через Рейнскую равнину за финским трейлером. Хорнунг рассказывала о том, что когда‑то читала у Ханны Арендт, – Тойер не имел ни малейшего представления, о ком речь. Арендт писала о свободном от времени регионе, маленькой вневременной области в самой сердцевине времени, которая является единственной родиной искусства, духа и души. Полицейский ничего не понял, но что теперь поймешь.

Его подружка читала кое‑что о Пьемонте. Тойер не знал ничего, кроме того, что видел там своими глазами. Да, они осмотрят города Альбу и Асти, но ему также очень важно сначала выпить большую кружку пива у чуть сумасшедшего хозяина деревенской таверны Кастаньето, а потом поглядеть на стариков, которые сидят на зеленых скамьях перед таверной в окружении бродячих собак.

Быстрый переход