Распространено мнение, что русские с сочувствием якобы относятся к преступникам. Пострадавший от закона, действительно, пользуется сочувствием нашего народа. Объясняется это скорее тем обстоятельством, что русские слишком хорошо знают, что закон в России часто синоним беззакония. Ни в одном языке мира не существует эквивалента слова «беспредел», у нас это слово широко распространено, и даже официальные лица бодро и с подъёмом употребляют словосочетание «правовой беспредел». Русские сочувствуют попавшему в лапы закона преступнику. Одновременно большая часть нашего общества выступает за смертную казнь. Часто это одни и те же люди, застигнутые опросом в разном настроении.

Вернёмся к утверждению, что преступник – не какой‑то там периферийный персонаж, но важнейший и активнейший член общества. Выскажу дерзкую мысль: он самый важный член общества. Восстания преступников Разина и Пугачёва пошатнули самые основы Российской государственности. Да, Степан Разин и Емельян Пугачёв были преступниками, бросившими вызов Власти и Системе. Одновременно они являлись вождями не‑победивших, мощнейших восстаний низших классов общества против династии Романовых, и, как таковые, являлись героями этих низших классов. И не были для них преступниками. Меня обвиняют ни более ни менее как в создании незаконного вооруженного формирования, с целью, чтобы оно действовало впоследствии на территории Казахстана и совершало террористические акты. В современном Уголовном Кодексе РФ нет статей, ближе стоящих к деяниям Разина и Пугачёва, чем статьи 208 и 205, по которым меня обвиняют. Сидя в тюрьме для государственных преступников по обвинению в создании Национал‑Большевистской Армии, я чувствую себя близким к Разину и Пугачёву. Отец Разина, Тимофей, кстати, родился в верховьях Дона, там же где и мой отец, мой батя Вениамин Иванович родился в г. Боброве, Воронежской области. Преступные места эти славны ещё и тем, что в Боброве находилась одна из ставок преступника атамана Болотникова. Думаю, бледным товарищам из ФСБ стоит провести ряд зачисток в тех исторических местах. Там явно благоприятный климат для рождения преступников.

Важнейший и активнейший Че Гевара, как я уже объяснил, являлся чужеземным преступником (что‑то вроде арабского наёмника Хаттаба, если перенести его на российскую ситуацию) для боливийских властей, но в результате стал одним из главнейших Героев Пантеона современного человечества. Салман Радуев, сидящий надо мною в камере №101, несомненный преступник для России и для российских граждан (в число коих вхожу и я), но вот для Чечни – он народный герой, хотя и несколько эксцентричный. Пока я пишу эти строки, его соратник Аслан Алхазуров сидит на соседней шконке и радостно читает «Коммерсант», о событиях в Чечне. Я отдал ему сегодняшний номер первому, пусть прочтёт о своей Родине, на первой странице «Коммерсанта» сегодня фотография чеченской женщины с мечом. Я уже говорил, что преступник – двигатель общества. Семь лет российская жизнь вся организуется вокруг преступной Чечни. Не учитывать её существования невозможно. Чечня – коллективный субъект преступления. Россия живёт жизнью, ориентированной на Чечню. Российские города боятся взрывов чеченцев. Российские войска проводят военные и полицейские действия на земле Чечни. Одновременно и Россия является для Чечни субъектом преступления, – коллективным преступником. (Какими бы красивыми и благородными мы бы себе не казались). Ещё Лермонтов, командовавший некоторое время отрядом волонтёров (нечто вроде современного спецназа, казаки и сорви – головы) на земле Чечни со знанием дела писал: «Не счесть в Чечни аулах матерей/ Пугавших русским именем детей».

Преступление – это насилие. Личное насилие ещё не война, но уже чревато убийством. Больше всех сюжетов обывателя волнует смерть, разумеется. Потому его волнует преступник. Разумеется, укравший штаны из супермаркета тип не вдохновляет обывателя.