Loading...
Изменить размер шрифта - +
Если завтра вы окажетесь в состоянии воспринять мою лекцию более серьезно, я буду рад вас видеть.

Я сидел неподвижно, ручка в руке, тетрадь открыта, щеки красные, челюсть выдвинута вперед – я давно придумал такую рожу, за которой прятал свою грусть или испуг. Вдруг я услышал, что позади меня через ряд по полу проехал стул, – я повернулся и увидел, что Аляска встала, повесив на руку свой рюкзак.

– Извините, но это бред. Вы не можете так вот просто вышвырнуть его из класса. Вы читаете свои нудные лекции по часу каждый день, а нам уже даже в окно  посмотреть нельзя?

Старик уставился на Аляску, как бык на матадора, потом поднес ладонь к своему осунувшемуся лицу и задумчиво потер седую щетину на щеке:

– Пятьдесят минут в день пять дней в неделю вы подчиняетесь моим правилам. Иначе вы не сдадите. Выбор за вами. Уходите оба.

Я сунул тетрадь в рюкзак и понуро вышел. Когда за мной закрылась дверь, кто‑то похлопал меня по левому плечу. Я повернулся, но никого не увидел. Тогда я повернулся в другую сторону – Аляска улыбалась, от внешнего уголка глаз шли лучики морщинок.

– Этот фокус стар как мир, но все на него попадаются.

Я попытался выдавить улыбку, но все никак не мог забыть доктора Хайда. Это было куда хуже, чем Случай с Клейкой Лентой, потому что я всегда знал, что не прихожусь таким Кевинам Ричманам по душе. Но учителя‑то раньше всегда были почетными членами фан‑клуба Майлза Холтера.

– Я же говорила тебе, что он придурок, – сказала Аляска.

– А я до сих пор думаю, что гений. Он был прав. Я не слушал.

– Ну и что, все равно не надо было из‑за этого козлиться. Словно он может подтвердить свою власть, только унизив тебя. Да и все равно, – продолжала она, – настоящие гении только среди людей творческих: Йетс, Пикассо, Гарсия Маркес – вот они гении.  А доктор Хайд – просто желчный старикашка.

А потом она объявила, что мы идем искать четырехлистный клевер, пока урок не закончится, после чего покурим с Полковником и Такуми, «хотя они оба, – добавила она, – большие засранцы, потому что не ушли вместе с нами».

По всем базовым законам человеческой психологии, когда Аляска Янг садится, скрестив ноги, на поляну местами еще зеленого, но редкого клевера, периодически наклоняясь в поисках четырехлистного экземпляра, и ты отчетливо видишь светлую кожу в ее немаленьком вырезе, присоединиться к ее поискам совершенно невозможно. Я, конечно, уже достаточно неприятностей огреб за то, что смотрел куда не надо, но все‑таки…

Минуты две она прочесывала клевер своими длинными ногтями, под которые забилась земля, а потом сорвала веточку с тремя полноценными листочками и зачатком четвертого. Потом Аляска посмотрела на меня, даже не дав мне времени отвести взгляд.

– Хотя ты явно  в поисках участия не принимал, извращенец, – скривившись, сказала она, – я отдала бы этот клевер тебе. Но на удачу рассчитывают только обсосы. – Она зажала зачаток четвертого листика между ногтями большого и указательного пальцев и оторвала его. – Вот, – сказала она клеверу, роняя его на землю, – больше ты не генетический уродец.

– М‑мм… спасибо, – ответил я.

Зазвенел звонок, и первыми вышли Такуми с Полковником. Аляска уставилась на них.

– Что такое? – возмутился Полковник.

Но она лишь закатила глаза и пошла неизвестно куда. Мы молча последовали за ней – мимо общаг, потом через футбольное поле. Мы нырнули в лес, пошли по еле заметной тропинке, огибавшей озеро, и вышли на проселочную дорогу. Полковник подлетел к Аляске, и они начали вполголоса из‑за чего‑то ругаться, слов я разобрать не мог, лишь уловил общее настроение взаимного недовольства, а потом наконец спросил у Такуми, куда мы идем.

Быстрый переход