|
Все ждут, к каким последствиям приведут очередные биржевые новости и в какую депрессию они повергнут экономику. Я с грустью думаю о тех мужчинах и женщинах, которые теперь вынуждены работать день и ночь, чтобы удержаться на своих местах, даже не задумываясь о причинах, что привели их к этому. Ведь иначе они рискуют утратить то единственное, чем дорожат: имеющуюся работу, возможность продвижения по карьерной и социальной лестнице, способ обеспечить себе безбедное существование. Вы успеваете за моей мыслью? Мне кажется, что я нахожусь где-то очень далеко от внешнего мира. Для ночлега я облюбовал небольшой городской скверик — гавань отдохновения посреди суетного мегаполиса. Человечество потрудилось запихнуть за его кованую ограду всю поэтичность, красоту и вдохновение этого мира, чтобы они продолжали цвести, но под присмотром, не отвлекая людей от решения важных бизнес-вопросов. Посреди пруда торчит незатейливый колышек — на него присел передохнуть голубой зимородок, и тотчас же отовсюду раздались щелчки фотоаппаратов, засверкали вспышки — каждый старался снять птичку в интересном ракурсе. Птица осталась такой же абсолютно безучастной к происходящему, как, например, статуя обнаженной девушки с подписью «Это я». Между тем кто-то рядом со мной бросает в воду крошки хлеба, пытаясь накормить красных, желтых и серебристых зеркальных карпов, скользящих между кувшинками. Глядя на эту картину, я записываю в свой путевой дневник следующие строки: «Человечество… Когда тебе больно, ты показываешь это. Когда ты счастливо, ты тоже это показываешь. Любовью ли, счастьем ли светишься ты, болью или ненавистью искажены черты твоего лица, твои жесты, твой голос — во всем ты проявляешь себя, всем стараешься показать свои эмоции. Но стоит тебе выйти за пределы этих способов самовыражения, как любовью ли, болью ли — не имеет значения! — ты рвешь себе сердце в клочья».
Несколькими часами позже я встречаю какую-то студентку в защитной медицинской маске, которая на ходу что-то быстро пишет в своем мобильном. Компания школьников возвращается с уроков, все в одинаковой форме, волосы одинаково подстрижены, все будто по одной команде крутят педали своих абсолютно идентичных велосипедов серо-стального цвета, выпущенных на одном и том же заводе в миллионах экземпляров. И все-таки… «Охай-ёо!», ура, победа! Я все-таки умудрился на мгновение привлечь их внимание. Остановившись на красный сигнал светофора, они чему-то весело смеются, а я тем временем близок к тому, чтобы расплакаться. «О-о! О-о!» — восклицают они, пытаясь разобрать, что написано у меня на коляске, но на мои попытки пообщаться никак не реагируют, а их непонятные выкрики я не могу разобрать. Какая, к черту, разница? Я вот уже два дня не могу ни с кем поделиться своими эмоциями от всего, что вижу…
Мир, человеколюбие, дружбу народов я все-таки вновь обретаю, оказавшись в долине возле деревеньки Доши, где намерен переночевать в придорожной зоне отдыха. Но паренек из здешнего кафетерия, Казуки, счастлив пригласить меня в гости. В конце ужина, глядя на мою тарелку, он делает деликатное замечание: «Каждая рисинка — это творенье Божье!» — «Спасибо за подсказку, я не знал!» Я понимаю, что проявил недостаточно уважения по отношению к этой пище, поданной мне с такой заботой и любовью, поэтому спешу прикончить оставшиеся на тарелке рисинки! А после ужина фломастером рисую на кончиках пальцев смешные рожицы, и вместе с детьми мы разыгрываем кукольное представление. Я наслаждаюсь счастливыми мгновениями в кругу семьи — это лучший подарок от них! — и чувствую, что согреваюсь душой в их уютном мире, как в теплом коконе. А на следующий день мне предстоит двигаться дальше — в сторону несравненной Фудзиямы, окруженной золотистым цветением осени. Толстый слой мха укрывает бетонные отбойники по краям дороги. |
