Караматина видела, что Седюк слушает ее внимательно. Она продолжала еще горячее:

— Не думайте, я не сидела сложа руки! Я прямо пошла к Сильченко. Он выслушал меня, согласился, что да, нехорошо получается, и позвонил Назарову: «Сделай все возможное». А Назаров во второй раз ответил мне, правда, очень вежливо: «Ничего не могу сделать, пусть немного поработают, а там что-нибудь придумаем». Знаю я это бюрократическое «там что-нибудь придумаем»! Ничего никто не будет придумывать, будут идти неделя за неделей, а они пока все разбегутся. Я тогда пошла к Дебреву, он только что прилетел из Москвы, он мне сказал: «Вот приезжает новый главный инженер медеплавильного, Седюк, думаю, с ним ты договоришься легко». Я так и решила — поговорю с вами, попрошу у вас помощи, а если и вы отговоритесь пустой фразой, еще раз пойду к Сильченко или напишу в окружком партии.

— Значит, вы хотите, чтобы я ради ваших маленьких нганасан подрался с Назаровым? — задумчиво проговорил Седюк. — Знаете, Лидия Семеновна, меня со всех сторон одолевают разные просьбы и проблемы, из-за которых нужно с ним ругаться. Это просто фатально… Видимо, и в самом деле крупной ругани не избежать.

Она стояла настороженная, готовая страстно спорить и убеждать, если он откажется, и ответить радостной улыбкой и благодарностью, если он согласится.

— Хорошо, — сказал он, смеясь, — ходатайство ваше я принимаю, беру ваших пришельцев из каменного века под свою руку. У меня, кстати, и работа для них есть — пойдут в опытный цех, там, пожалуй, лучше всего им ознакомиться с производством.

Она вся засветилась от радости.

— Спасибо, — сказала она, протягивая руку. Большие, синие, с темными ресницами глаза впервые прямо взглянули ему в лицо. В красивом, низком голосе звучала признательность. Она крепко сжала его ладонь.

«Хороша, ничего не скажешь! Не удивительно, что в тебя все тут влюбляются!» — подумал, он насмешливо, обманывая себя этой насмешливостью: его взволновали и голос ее и крепкое, ласковое пожатие руки.

— Ну что же, — сказал он, стряхивая с себя действие ее голоса и прикосновения, — дела, кажется, мы закончили.

Она спросила лукаво:

— Вас это огорчает?

Он нахмурился. Ему показалось, что она угадала его волнение. И так как это волнение было неприятно ему, он сказал сухо:

— Нет, меня это радует: мне ведь нужно к Сильченко. — И он сделал шаг к двери.

Она испугалась, что он уйдет.

— Вам рано, Михаил Тарасович, никто ведь не вышел с заседания. У меня к вам еще одно дело, я задержу вас совсем ненадолго. Я уже сказала вам, что заведую учебным комбинатом, по специальности я педагог — вот и пришлось заняться.

— Хорошая специальность, — одобрил Седюк.

— Самая отвратительная специальность! — воскликнула Караматина возмущенно. — Все хвалят педагогическую работу, но никто не хочет преподавать. Наши инженеры просто бегут от учебного комбината.

— Это неточно. Не все. Что до меня, например, то я не бегал.

Караматина испытующе смотрела на него.

— В самом деле не бегали?

— Ни разу, — ответил Седюк.

Это была правда — он никогда не уклонялся от преподавания, так как никто никогда не просил его преподавать.

— В таком случае все в порядке! — радостно сказала Караматина и вытащила из кармана полушубка пачку исписанных бумаг. — Вот список будущих рабочих медеплавильного. Все это молодежь из сибирских сел, на заводе они никогда не работали. Общие предметы они уже проходят, но по специальным нет преподавателей.