Сильченко встал и прошелся по кабинету. Он остановился перед окном и смотрел в него, сжав губы. Потом он негромко спросил:

— Какой вы предлагаете выход?

Седюк пожал плечами. Он не предлагает никакого выхода. Он понимает — нет ничего легче, как раскритиковать чужую работу. Сказать, что здесь тупик, проще, чем вывести на настоящую дорогу. Нужно пустить экскаваторы — вот единственное решение, а для этого необходимо прогревать землю на большую глубину. — Сильченко, не поворачиваясь от окна, заметил:

— Сегодня у нас с Валентином Павловичем было совещание, и мы решили обе наши угольные шахты почти полностью перевести на обслуживание прогрева. Придется посадить электростанцию на голодный паек. Утром на площадке разожжен опытный костер длиной в пять метров, высотой в полтора. К пяти часам глубина прогрева достигала семи десятых метра. Как по-вашему, если мы всю площадку покроем такими гигантскими кострами, будет ли это тем инженерным решением, о котором вы говорите?

Этого Седюк не знал. Нужно сделать расчет, сколько потребуется угля и смогут ли шахты выдать такое количество угля. Сильченко отошел от окна, сел в кресло и возразил:

— Угля будет столько, сколько потребуется. Надо будет — всех рабочих с площадок перебросим в шахт ты, объявим призыв, среди партийцев и комсомольцев, самым высоким начальникам дадим в руки кайло.

— Что же, если огневое паление развернуть в таких гигантских масштабах, эффект окажется значительно большим, — согласился Седюк. Он вспомнил, что Газарин настоятельно советовал именно огневое паление. — Теперь второй вопрос — организация труда. На площадке рабочая сила используется крайне непроизводительно.

Сильченко перебил Седюка:

— Об этом сегодня тоже говорили. Валентин Павлович просто кипел, вспоминая вашу вчерашнюю поездку. Думаю, тут мы применим суровые меры. У вас все?

Седюк ответил, — про себя он удивился, что Сильченко даже не захотел слушать его соображения по организации труда:

— У меня все. — И, видя, что Сильченко новых вопросов ему не задает, а сидит, прикрыв веки, словно обдумывая что-то или отдыхая, спросил: — А ваше мнение, Борис Викторович? Как по-вашему, есть возможность выполнить решение ГКО?

Сильченко поднял веки — глаза у него были не сонные и не усталые, они смотрели жестко и строго. И ответил он неожиданно для Седюка прямо и резко:

— Я считаю, что условий, необходимых для выполнения постановления правительства, у нас нет. На медеплавильном люди работают по старинке, а по старинке работать нельзя, на ТЭЦ и того хуже — там нашляпили с проектом и ничего не могут поделать со скалой. Не только к первому февраля, к первому мая не пустят станции.

Эта оценка поразила Седюка — впервые ему приходилось слышать, чтобы руководитель большого строительства так прямо сказал, что постановление правительства нереально. Еще несколько минут назад Седюк считал свое мнение смелым и открытым, сейчас оно показалось ему маленьким и робким. Вместе с тем он удивленно подумал: «Неужели старик всегда так прямо режет, что думает? Достаточно ему сказать это на совещании, просто поделиться с болтливым человеком — и у всех руки опустятся». Мгновенно пронеслась и другая мысль: «Узнают в Москве о его настроениях — головы ему не сносить: там требуют безусловного выполнения приказов, а не их критики». Сильченко, видимо, догадался о мыслях Седюка. Он невесело улыбнулся и проговорил:

— Вас, конечно, удивляет: зачем я это так открыто говорю и нет ли здесь прямого осуждения решения ГКО?

Седюк ответил откровенно:

— Признаюсь, удивляет, Борис Викторович. Сильченко снова встал и принялся ходить по кабинету. Лицо его было сумрачно.

— Вы думаете, когда ГКО принимал свое решение, там не знали, что условий для реализации этого решения у нас нет? — сказал он неторопливо.