— Драться будет, — остерегла его Гейл.

— Ничего, птица-курица, управлюсь. Нам совсем ни к чему, чтобы ее нашли со следами от веревок.

Маленький фруктовый нож вгрызся в веревки за спиной Тины, словно крыса. Несколько секунд — и ее онемевшие руки безжизненно повисли вдоль тела. Крыса перебралась к щиколоткам.

— От веревки надо избавиться, — напомнила Гейл.

— Конечно. Выбрось в мусор. И изоленту тоже.

В руки вонзились тысячи игл. За ними, откуда ни возьмись, явилась боль.

— Окей, — сказал Генри. — Давай-ка встанем…

Он поднял Тину. Онемевшие ноги не слушались, она их совсем не чувствовала.

— Смотри. Ты отчищала микроволновку. Может быть, сунула голову внутрь — посмотреть, что получается. — Он сунул ее головой в печь. — А потом потянулась за моющим средством или за губкой, вот кнопку-то случайно и задела…

Вдруг кто-то закричал — пронзительно завизжал, охваченный ужасом. «А вот я не закричу, — подумала Тина, сжав губы и изо всех сил стиснув зубы. — Не закричу».

Визг продолжался. Генри с воплем выпустил Тину, и она соскользнула на пол. Из микроволновки вырвались языки пламени и густой черный дым.

Тина едва не рассмеялась. Что, Гензель, что, малышка Гретель, изжарить ведьму в ее собственной печи не так легко, как вы думали, nicht wahr?

Генри потянулся к стене и оборвал провод. Тина усмехнулась: это был провод от электрической открывалки для консервов.

Гейл налила в сковороду воды из-под крана, выплеснула ее в печь и резко отпрянула назад, точно ее ударило током. Языки пламени лизнули шторы на кухонном окне, и они тут же вспыхнули, как бумага.

Тина попыталась подняться, но онемевшие ноги не слушались. Она пошатнулась и упала. Огонь охватил шкафчики, висевшие над микроволновкой; пламя заплясало на темном полированном дереве, сушившемся больше ста лет.

От сильного удара с треском распахнулась задняя дверь. Генри в пылающей рубашке с воем бросился наружу. Чьи-то крепкие, сильные руки подняли Тину. Она вспомнила о Гретель — то есть, о Гейл — и тут же увидела, что та, кашляя, задыхаясь, нетвердым шагом ковыляет к выходу прямо за ними.

Миг — и Тина, словно по волшебству, очутилась снаружи. Все остальные тоже были здесь. Генри отчаянно катался по траве, а Дик тушил его рубашку, хлопая сброшенным пиджаком. Вдали выли сирены и волки, а темные окна одно за другим озарялись изнутри яркими радостными сполохами.

— Мой дом! — сказала Тина. Ей полагалось бы шептать, но голос прозвучал громко, на грани крика. — Мой дом! Погиб… Нет! Я всегда, всегда буду помнить ее, что бы ни случилось!

Дик оглянулся на дом.

— Да, дело плохо. Но если там осталось что-то особенно ценное…

— Не смей! Не смей возвращаться! Не пущу!

— Господи, — выдохнул он, крепко сжав ее руку. — Смотри!

На миг (всего лишь на миг) в слуховом окне показалось лицо — белое, словно бы детское. Но это лицо тут же исчезло, а из окна вырвались на волю языки пламени. Спустя еще миг огонь взвился над крышей, и дом — феникс, приемлющий смерть, чтобы вновь возродиться — тяжко вздохнул. Разом вспыхнуло резное деревянное кружево, еще миг спустя рухнули стены, а еще миг спустя прибыли пожарные.

Когда все было кончено, капитан, начальник пожарной команды спросил, всем ли удалось покинуть дом.

Тина благодарно кивнула:

— Дику… то есть, лейтенанту Прайсу почудилось чье-то лицо в чердачном окне, но мы все здесь.

На лице капитана отразилось сочувствие.