|
С некоторых пор я постоянно жду неприятностей, но даже вообразить не мог ничего более неприятного и унизительного, нем прошедшая ночь. Лежа с закрытыми глазами в своей теплой постели, я спрашивал себя, не способен ли Мазетти расправиться со мной. За время карьеры я сталкивался с еще большими нелепостями. Я не сказал с ним ни слова. Я только видел его, и он произвел на меня впечатление серьезного, замкнутого парня, который сурово придерживается избранной однажды линии поведения. Отдает ли он себе отчет, что история с Иветтой угрожает тому будущему, которое он себе с таким трудом готовит? Если она сказала ему все и он знает ее, как знаю я, неужели он настолько наивен, чтобы верить, что сумеет разом переделать ее и превратить в супругу молодого честолюбивого врача? У него душевный кризис, и он не способен рассуждать. Завтра или через несколько дней он взглянет реальности в лицо и сочтет удачей, что существую я. Скверно то, что я не так уж в этом уверен. Почему этот парень должен реагировать иначе, чем отреагировал бы я? Только потому, что слишком молод, чтобы понять, чтобы почувствовать то же, что чувствую я? Мне хотелось бы в это верить. Я напридумывал столько объяснений своей привязанности к Иветте! Я отбрасывал их одно за другим, рассматривал снова, комбинировал, сводил два в одно, но не получал удовлетворительного результата и нынче утром чувствую себя старым и глупым; спустившись только что к себе в кабинет, я с пустой головой и покалыванием в веках от недосыпа посмотрел на книги, которыми заставлены стены, и пожал плечами. Случалось ли когда-то Андрие взирать на себя с презрительной жалостью? Сегодня завидую тем, кто продолжает ходить на байдарках между Шелем и Ланьи, равно как всем, кого растерял по дороге, потому что они плелись медленней меня. И вот я высматриваю за окном безрассудного мальчишку, который якобы пригрозил потребовать от меня объяснений! Я говорю "якобы", потому что даже не уверен, правда ли это и не признается ли Иветта сегодня вечером или завтра, что она сочинила если уж не целиком, то добрую часть своего рассказа. Я не могу сердиться на нее за это: такова уж ее натура, да в конечном счете мы все более или менее грешим тем же. Разница в том, что ей свойственны все недостатки, пороки, слабости. Нет, даже не так! Она хотела бы обладать ими всеми. Это игра, в которую она играет, ее способ заполнять пустоту. Сегодня утром я не способен копаться в себе. Какой вообще в этом смысл и зачем мне знать, почему я дошел из-за Иветты до того, до чего дошел? Я не уверен даже, что из-за нее. Водевилисты, веселые авторы, которым удается заставить публику смеяться над жизнью, именуют такие вещи "бабьим летом" и превращают их в мишень для шуток. Я никогда не воспринимал жизнь трагически. Не позволяю себе этого и сейчас. Стараюсь оставаться объективным, холодно судить и о себе, и о других. Главное, стараюсь разобраться. Начиная это досье, мне случалось подмигивать себе, как если бы я предавался игре с самим собой. И все-таки я еще не смеюсь. Нынче утром мне меньше, чем когда-либо, хочется смеяться, и я задаюсь вопросом, не предпочел бы я очутиться в шкуре одного из принаряженных мелких буржуа, которые торопятся к обедне. Я вторично позвонил Иветте, и она не сразу подошла к телефону. По тону ее "алло" я почувствовал, что есть довести. - Ты одна? - Нет. - Он у тебя? - Да. Чтобы не заставлять ее говорить при нем, я ставлю точные вопросы: - Взбешен? - Нет. |
