То, что Мао за собой оставил вакуум, является сильнейшим упрёком, который предъявит ему история. В 1949 году казалось, что будто бы победа китайских коммунистов в конце концов завершила долгий и болезненный процесс китайской революции, который был начат задолго до Мао, в 1911 году. В том числе для многих не проникнутых коммунизмом китайцев коммунисты своей однозначной победой засвидетельствовали, что они имеют то, что китайцы называют «мандатом неба» — призвание и силу после времён борьбы и сумятицы учредить новый порядок.

Этот «мандат неба» в тысячелетней истории Китая ещё оправдывал в глазах народа каждую смену династии. Однако как раз эту надежду Мао не оправдал. И в качестве победителя и правителя он не стал установителем порядка, а он остался революционером, которым он был прежде. Революционер Мао снова и снова мешал основателю государства и правителю Мао.

Поучительно здесь сравнение с Лениным. Мао не был китайским Лениным. Основатель партии Ленин первую из всех коммунистических партий с самого начала спроектировал и сконструировал не только как революционный инструмент. Она оправдала себя как раз в качестве инструмента господства после него, как и при нём — к разочарованию, разумеется, вечных революционеров, которые от революции требовали не нового господства и нового порядка, а упразднения всякого господства и порядка.

В качестве такого вечного революционера однако Мао занял своё место в истории. Он вступил в уже существующую партию как простой её член, поднялся в ней, позже использовал её и превратил в свой революционный инструмент. В качестве инструмента господства она его не интересовала. Его отношения с партией всегда были напряжёнными; уже его решение опереться в революции на крестьян вместо пролетариата и вести продолжительную войну вместо государственного переворота было ересью, и утверждалось снова и снова, что в двадцатые годы он даже на некоторое время был исключён из партии. Его разногласия с партией в последующие годы, после провала «Большого скачка» известны всем.

В этих повторяющихся разногласиях речь идёт о гораздо более глубоких вещах, чем просто о вопросах методов. Как известно, русские вновь и вновь оспаривали то, что Мао вообще истинный коммунист, и то, как они коммунизм определяют и с ним обращаются, то тем самым они в этом в полном праве. Таким же образом Мао был прав со своей точки зрения, когда он русским и своим ортодоксальным китайским противникам в партии бросал в лицо упрёк, что они «пошли по пути капитализма». Потому что естественно социализм ленинской чеканки при всех отличиях от западного рыночного хозяйства тоже является своего рода капитализмом. Потому что он основывается на образовании капитала, организации экономики, планировании производства наверху и рабочей дисциплине внизу.

Мао представлялось нечто совершенно иное: экономическая система с абсолютным равенством и взаимозаменяемостью, массовое общество без специализации и иерархии, в котором каждый мог быть одновременно крестьянином и рабочим, управляющим и солдатом — или должен был быть. В определённой степени он перенёс свою столь успешную в военном отношении идею народной войны на организацию мирного хозяйства — где она, конечно же, при «Большом скачке», катастрофически отказала.

Социальная утопия Мао тем не менее подействовала на революционеров во всём мире более зажигающе и вдохновляющее, чем реалистический и успешный государственный капитализм Ленина, хотя она требует ещё более насильственного подавления человеческих изначальных побуждений и более аскетического урезания человеческих изначальных потребностей. Неискоренимая надежда — сделать людей совершенными тем, что она освобождает их от их собственных побуждений и потребностей — это корень всех революций, а насилие и аскеза не испугали ещё ни одного революционера.

Мао был, пожалуй, величайшим из всех современных революционеров и остаётся таковым в качестве правителя и руководителя государства.