|
– Больно же, – пискнула та, спросонья протирая глаза кулачками. – Меня еще никто так не будил. – Больнее всего там, где и всего приятней, – не задумываясь ответила та, словно повторяя давно затверженные слова. Потом продолжала более живо: – Я знала, что захочешь услышать новости о твоем любимом героическом дядюшке с непроизносимым именем, дорогая, потому и разбудила тебя столь бесцеремонно. – Фафхрд? – Гейл была вся внимание. – Он самый. Он выбрался из ямы, потоптался вокруг огня, потом схватил кувшин и лампу и побежал следом за твоей темноволосой теткой, которая пытается отыскать твоего другого дядюшку при помощи лозы. По моему, он был какой то странный, и будет лучше, если мы приглядим за ним. – Где наши вещи? – Гейл уже начала вылезать из теплого гнездышка. – Женщина с покалеченной рукой повесила их сушиться на веревку у огня. Давай, я догоню тебя. – Кто нибудь увидит нас. – Гейл попыталась прикрыть едва наметившиеся груди худенькой ручкой. – Если будем быстро шевелиться, то не заметят. Девчонки, хихикая, стреканули к огню и влезли в свои поджарившиеся одежки с такой скоростью, точно они были матросами, поднятыми по тревоге. Потом, взявшись за руки, они двинулись на восток, следуя за одиноким огоньком Фафхрдовой лампы. За их спинами последний сегмент лунного диска прятался за холмами, а небо впереди уже побледнело в ожидании зари. Глава 17 Мышелов медленно выплывал из глубокого сна на поверхность. На это потребовалась масса времени, в течение которого его сознание проходило разные стадии сна, полусна и наконец бодрствования. Когда он начал отдавать себе вполне трезвый отчет в происходящем, то обнаружил, что лежит, растянувшись во весь рост, на спине, а его голова покоится на согнутом локте левой руки. Ноздри его заполнял все перешибающий запах морской соли. На какое то блаженное мгновение ему показалось, будто он в своей кровати в казарме, где и проспал всю ночь с открытым окном. Но первая же попытка шевельнуться разрушила приятную иллюзию. Его последнее приключение, во время которого ему пришлось удирать от Боли, костлявой сестренки Смерти, не закончилось. Его положение с тех пор еще ухудшилось – он утратил ту странную свободу движений, которая позволяла ему хотя и без достоинства, по крабьи, но все же держаться на расстоянии от своей преследовательницы. По всей видимости, это ужас сделал его способным на такое. И запаха моря он раньше тоже не чувствовал. Должно быть, почва, мелкие комочки которой облепили его со всех сторон, источала этот запах. Сама почва тоже стала ощутимо более влажной, что должно было означать близость берега. Возможно, бурное и суровое Крайнее море уже катит свои валы у него над головой. Лежа в земле плашмя, он чувствовал себя еще более уязвимым, чем раньше, когда, хотя и зажатый со всех сторон пластами земли, он был все время настороже и даже научился пользоваться известной свободой в тех узких пределах, что были ему отведены. В положении лежа – все равно, на спине или на животе – он чувствовал себя не только беспомощным, но и покорным, смирившимся. «Нет, перебил он сам себя, – не преувеличивай: хуже всего было бы оказаться погребенным в земле вверх ногами, И вообще, хватит выдумывать всякие ужасы, а то так бог знает до чего додуматься можно». И чтобы отвлечься от дурных мыслей, он сосредоточился на дыхании, стараясь сделать вдохи как можно более мелкими и частыми. Одновременно он убедился, что его лицо по прежнему излучает свет, а глаза не утратили волшебной способности видеть сквозь землю, хотя и не столь ясно, как прежде. Голова его была склонена под таким углом, что часть кругозора закрывали ему собственные ноги. Хорошо бы, конечно, было видеть побольше, но по крайней мере он мог убедиться, что никакая бледно голубая баба не гонится за ним, извиваясь по змеиному. |
