Вилла на мысе, вне всякого сомнения, была построена на развалинах какого то форта или крепости. Сад террасами спускался среди древних крепостных бастионов, поросших мхом и миртами, а внутри стоял дом.

Вероятно, он появился тут в наполеоновские времена – не тут ли, в Птит Пасс, фрегат «Амелия» месяцами скрывался «от ока лорда Нельсона»? – но для Раймонда это был сарацинский дворец, увековеченный в рассказе Кристофа.

– Там когда то жил майор. Вот это был мужчина! Здоровенный, как три гренадера и квартирмейстер. Рост два метра, вес – сто пятнадцать кило. Я тогда был босоногим мальчишкой, лет эдак восьми. И как то раз майор велел мне прийти к нему в дом. Я должен был поворачивать ручку граммофона – знаешь, такой древний ящик с большой изогнутой трубой. «Ты стой здесь, – говорит он, – и заводи граммофон, потом получишь денег, большой кусок пирога и стакан портвейна. Но только оставайся за занавеской и носа не высовывай».

Наступила драматическая пауза из тех, что так удавались Кристофу.

– А ты выглянул?

– Еще бы нет!

– Ну и?..

– Он танцевал. Сам с собой, на террасе, при свете луны, под граммофонную музыку. Абсолютно голый, с большим бокалом шампанского в руке. Дивное это было зрелище, доложу я тебе, великолепное зрелище! Да, он был мужик что надо, этот майор. – Кристоф издал утробный ласковый смешок. – Как он умел пить – о… как он умел пить!

Эта уродливая вилла среди заросших зеленью странных террас с тех пор стала для Раймонда прямо таки заколдованным местом: сарацинским дворцом, где гигантская пьяная тень торжественно и одиноко вальсирует при луне под ржавый граммофон, а острые глазки маленького француза следят за ней из за пыльной шторы.

Наутро над Птит Пасс по прежнему дул мистраль, слабый, но весьма настойчивый. Раймонд пораньше отплыл в шлюпке, вытаскивать свою сеть, но там не было ничего такого, что стоило бы оставить. Он оставил шлюпку на крохотном пляже в устье бухты, под скалами. Никто не увидит ее здесь. Раймонд стал подниматься по истертым ступенькам из крошащегося выветренного камня к крепостным валам, вспугнув трех черных дроздов и ужа. Ни один человек не пойдет в эту сторону. Кристоф, присматривавший за виллой, как то раз обмолвился, что уж где где, а тут спокойствие гарантировано. Среди миртовых кустов порхала зеленовато желтая бабочка, с крыльями, окрашенными снизу в два разных оттенка мягкого и нежного цвета листвы. В запущенном саду росли агавы, алоэ и что то вроде дикого розового алтея. Кое где попадались уголки в английском стиле: полуразрушенные открытые беседки, оплетенные вьющимися розами.

Раймонд прихватил с яхты старый коврик и линялые, покрытые пятнами морской воды, подушки, собираясь положить на поросшие травой камни там, где солнце освещало этот оазис тишины. Стрекозы проносились над смешанным провансальским мелколесьем за пределами сада, и зеленые ящерки сидели под кустами, наслаждаясь проникавшими туда лучиками.

Натали, в хлопковом пляжном платье, сидела на другой оконечности скалистого мыса, глядя на море, где крейсер и три эсминца сопровождения из Тулона отрабатывали не то разминирование, не то еще какой то бессмысленный флотский маневр. Она надела большую соломенную шляпу, но большие парижские солнцезащитные очки оставила в номере.

Они провели там поистине золотой день. Плавали около мыса, правда осторожно (из за подводных камней), пили белое вино, для охлаждения закопанное в песок у кромки воды, а подкрепившись, заснули, устроив сиесту в зыбкой крапчатой тени разлапистого фигового дерева. Раймонд совершенно забыл про Вальпараисо, корсиканца и заплату на корпусе «Оливии». Пилот самолета армейского реактивного тренажера, на малой высоте преодолевавшего последний этап пути к йерскому аэропорту, заметил парочку и при виде обнаженной Натали, лежавшей ничком со шляпой на шее, сделал круг, вернулся и приветственно помахал крыльями, но она не проснулась.