Все, о чем Натали думает, – что он станет делать, когда окажется на месте. Но для начала нужно туда попасть.

Раймонд хотел нарушить долгое, гнетущее молчание, но что толку говорить Натали, что они сидят в разных лодках? Он благодарен ей, ценит ее… Черт возьми, он ее любит, и она видит и понимает это. Но она хочет понять еще больше, а он не желает быть понятым. Он жаждет быть любимым. Ох уж эти женщины! Ну почему они не могут не лезть в душу?

То, что творилось сейчас с Раймондом, понял бы только другой моряк. Причем из тех, кто ходит под парусом. Раймонд – моряк. Он с мукой постигал все, что должен знать и понимать мореход, и считал себя хорошим штурманом. Работа с книгами, течения и звезды, технические знания… Рассудительность, самообладание и способность к предвидению. Всего этого у него не отнимешь. Тут Раймонд был спокоен, уверен в себе. Но хороший ли он моряк?

Сумеет ли Раймонд выдержать (а он знал, что придется!) снежную бурю, бешеный напор ветра, нулевую видимость? Если да, то сможет ли пойти дальше – работать с парусом, когда примерзнут мелкие крючки крепления. Допустим. Но что он станет делать, если – это был снова и снова повторяющийся кошмар – блок заклинит на верхушке мачты, когда парус поднят? Раймонд словно воочию видел перед собой коренной блок гарделя. Лезть на мачту было для него кошмаром даже в спокойную погоду…

Раймонд позаботился обо всем, что только могло прийти ему в голову: мачта была прочной, такелаж в порядке, блоки – большие, мощные, с достаточно гладким ходом. Скручивающее напряжение гафеля на мачте, которое погубило так много судов, на «Оливии» сведено к минимуму. Но кто знает, что приберегла для него Южная Атлантика?

Раймонд вдруг повернулся к Натали и сцепил руки у нее за спиной.

– Ты не знаешь тех проблем, что меня беспокоят, – смущенно пробормотал он. – Мачта, паруса… Ты не представляешь, на что способен ветер… Только не презирай меня.

– Нет, конечно, я не презираю тебя. Я здесь, чтобы помочь. Ты справишься. Про Эйфелеву башню тоже говорили, что она рухнет, – и ничего, стоит себе до сих пор.

Натали услышала, как он вздохнул, когда она повернулась, желая обнять и успокоить его. Был ли это вздох человека, принявшего наконец весь риск, любую опасность и смирившегося с мыслью, что нет иного пути, кроме как двигаться вперед, поскольку идти на попятную слишком поздно? Или этот вздох означал капитуляцию, обращенную к женщине мольбу о забытьи, облегчении, покое? Этого Натали не знала.

Но должна была выяснить так или иначе. Она поставила на эту карту. Что именно? Не свою добродетель – о господи, ее добродетель… И не репутацию. Что же тогда? Нечто такое, что Натали приберегала для камер. Возможно, веру? Что такое любовь, как не вера? Ей нужно было во что то верить, а Вальпараисо – ничуть не хуже любого другого места. Натали страстно жаждала узнать ответ. Она понимала, что надо держать язык за зубами, особенно сейчас, когда и так наговорила слишком много. Но для нее было необычайно важно, чтобы Раймонд отправился в плавание. Он и представить не мог, насколько… Нет, Натали просто необходимо задать еще один вопрос. Только один, последний. Раймонд придет в ярость, поняв, какая она идиотка.