Даунз протянул ему руку.

— Желаю вам удачи, — произнес Дюран, теперь уже начавший относиться к этому человеку с некоторой опаской.

— И я вам тоже, — ответил Даунз. — Мы с вами еще встретимся, рано или поздно. Когда — не знаю, но однажды встретимся обязательно.

Он сошел по трапу на берег. Дюран смотрел ему вслед, пока его голова не исчезла из виду. Затем отвернулся и, невольно содрогаясь от неведомого страха, пошел прочь, мысленно повторяя последние услышанные им слова: «Мы с вами еще встретимся. Встретимся обязательно».

Глава 30

Печально наблюдать, как умирает человек, но он уходит сам по себе, ничего не унося с собой. Гораздо печальнее наблюдать, как умирает дом. Ибо вместе с ним уходит очень многое.

В этот последний день Дюран медленно бродил по дому на Сент-Луис-стрит, перемещаясь из комнаты в комнату. Дом умирал у него на глазах; разобранная мебель, оголенный пол, снятые с окон занавески, зияющая пустота за приотворенными дверцами шкафов. Через все это проглядывал скелет. Скелет дома, который так же, как и человеческий, остается после смерти.

И все же, покидая этот дом, он вместе с ним, в одной могиле, оставлял частицу себя. Ту частицу, которую ему уже никогда больше не обрести. Он никогда уже не сможет больше надеяться, как когда-то надеялся здесь. Надеяться уже не на что. Он никогда уже не сможет быть молодым, как когда-то был здесь, где к нему в тридцать семь лет пришла запоздалая молодость; запоздалая и быстро, всего через несколько недель, ушедшая. К нему никогда больше не придет любовь — не только такая, какую он испытал здесь, он вообще больше не сможет полюбить. А не является ли это само по себе разновидностью смерти? Кругом валялись разбросанные его мечты; он слышал, как они хрустят у него под ногами, будто просыпанный сахар, когда наступал на них.

Стоя на пороге того, что было когда-то их спальней, он глядел на обои. Обои, выписанные из Нью-Йорка — «в розовых тонах, не слишком ярких, с маленькими голубыми цветочками вроде незабудок», — и наклеенные, чтобы усладить взор невесты. Невесты, которой не суждено было их увидеть, не суждено было вообще стать невестой.

Он закрыл дверь. Непонятно для чего, поскольку из комнаты уже все вынесли. Может, чтобы скорее убрать ее с глаз долой.

Но тогда из-за закрытой двери послышался голос, с внезапной отчетливостью прозвеневший у него в ушах.

«Кто стучит?.. Скажите ему, что можно».

Потом навсегда затих.

Он медленно сошел вниз по ступеням, с трудом сгибая при каждом шаге колени, словно они заржавели.

Входная дверь была распахнута, перед ней стояла двухколесная тележка, запряженная мулом и нагруженная всяким скарбом, который он подарил тетушке Саре. Тут появилась и она сама, держа в одной руке помятую позолоченную клетку, а другой обнимая глыбу каминных часов. Увидев его, она остановилась и, все же не в состоянии поверить в такую щедрость, обратилась к нему за подтверждением:

— И это тоже можно? Эти часы?

— Я же сказал — все, что хотите, — нетерпеливо ответил он. — Все, кроме тяжелой мебели. Забирайте все! Уносите с глаз моих долой!

— Ну и хибара у меня будет, когда я вернусь домой, — самая роскошная во всем Шревепорте.

Он бросил на нее мрачный взгляд, однако не она была причиной его плохого настроения.

— Что-то сегодня я не слышу оркестра, — пожаловался он.

Она сразу же сообразила, что он имеет в виду, вспомнила на удивление быстро:

— Что же делать, мистер Лу. Каждый может ошибиться. То была дьявольская музыка.

Она подошла к телеге, вокруг которой, охраняя добро, расхаживал долговязый молодец — какой-то родственник, седьмая вода на киселе.