— Вы все, что хотели, взяли? — крикнул Дюран ей вслед. — А то я запираю.

— Да, сэр! Да, сэр! Куда уж больше! — И вероятно, втайне все же опасаясь, что Дюран может в последний момент передумать и все у нее отобрать, она торопливо бросила своему помощнику: — Ну, трогай же! Пошевеливайся! Чего ты ждешь? — Она взгромоздилась на телегу, и они медленно двинулись с места. — Да благословит вас Бог, мистер Лу! Всех вам благ!

«Поздновато для таких пожеланий», — хмуро подумал Дюран.

Он вернулся в прихожую, чтобы снять с высокой рогатой вешалки небрежно брошенную на нее шляпу. Вдруг из-за вешалки что-то выпало и со стуком свалилось на пол. Что-то давным-давно убранное и забытое.

Он потянул за тонкую тросточку и вытащил обернутый вокруг нее пучок оранжевой соломы, помятый, бесформенный, но все же на мгновение озаривший опустошенную прихожую яркой вспышкой.

Ее парасолька.

Он взял ее обеими руками и с треском сломал о колено, а потом, сложив обломки, еще и еще раз, с неистовым бешенством, несоизмеримым с хрупкостью предмета. А потом со всего размаху расшвырял кругом себя обломки и щепки.

— Ступай в преисподнюю, за своей хозяйкой, — яростно прошипел он сквозь зубы. — Она тебя там ждет не дождется.

И с треском захлопнул за собой дверь.

Дом умер. Любовь умерла. Кончена история.

Глава 31

Снова май. Нестареющий май, наступающий снова и снова, каждый раз все такой же светлый и чистый. Люди стареют и расстаются с любовью, без всякой надежды обрести новую, а май продолжает возвращаться. И всегда находятся те, кто ждет его прихода, чья очередь еще не наступила.

Снова май. Май восемьдесят первого года. Спустя год после их свадьбы.

Поезд из Нового Орлеана прибыл в Билокси уже ближе к вечеру. Небо было чистое, словно только что обожженный фарфор, лишь местами запачканный едва заметной дымкой облаков. На верхушках деревьев блестели нежные молодые листочки. А вдали, словно россыпь сапфиров, сверкали воды Мексиканского залива. Чудесное место, чудесный вид. Но что ему до того — он слишком стар и озлоблен.

Он последним вышел из поезда на платформу. Нехотя, тяжело, словно ему было все равно — задержаться здесь или продолжать свой путь. Да так оно и было. Он хотел всего лишь отдохнуть, забыться на время. Залечить раны, дать шрамам покрыться безобразной коркой. Новый Орлеан пробуждал в нем слишком много воспоминаний.

Романтики с трудом переживают потери, а он был романтиком. Только романтик мог сыграть такую роль, так складно, как по нотам, разыграть дурака. Он принадлежал к тем мужчинам, которые просто созданы для того, чтобы находиться под каблуком у женщины, он и сам теперь уже начал это осознавать; не будь ее, на этом месте оказался бы кто-нибудь другой. Если не дурная женщина, то одна из тех, кого называют «порядочными» женщинами. Даже такая быстренько прибрала бы его к рукам. И хотя результат был бы менее катастрофическим, его внутреннее достоинство все равно оказалось бы смято и уничтожено. Единственный способ его сохранить — это держаться от них подальше.

Теперь, после того как украли коня, на двери конюшни висел замок. Замок, ключ от которого выбросили так, чтобы больше не найти. Потому что незачем теперь открывать эту дверь.

Он стоял среди толпы отдыхающих, приехавших к морю на пару недель из глубины страны и теперь с шумом и болтовней растекавшихся по маленьким группкам навстречу друзьям, подошедшим к поезду; он стоял один в стороне рядом со своей дорожной сумкой.

Несколько незамужних дамочек, стоявших поблизости в окружении своих друзей или родственников, устремили в его направлении оценивающие взгляды, видимо прикидывая, вписывается ли он в их ближайшие планы, ибо что же это за отдых без толпы поклонников? Но, встретившись с ним глазами, они поспешно отводили взгляд, и не только из соображений приличия.