|
В Венеции уже открылись десятки маленьких печатных мастерских и издателей, день и ночь печатающих книги на греческом языке, а также по-латыни и на местном наречии – на мяг-ком певучем наречии, – на котором подмастерья переговаривались между собой. Мне разрешили остановиться и проглотить глазами новое чудо – машины, производящие страницы для книг. Но у них, у Рикардо и у всех остальных, были и свои дела – они должны бы-ли сгрести литографии и гравюры немецких художников для нашего господина, удивительные старинные картины Мемлинга, Ван Эйка или Иеронимуса Босха, изготовленные новыми печат-ными станками. Наш господин всегда искал их на рынке. Такие рисунки сводили север с югом. Наш господин поддерживал подобные чудеса. Наш господин был доволен, что в городе появи-лось более сотни печатных станов, что появилась возможность выбросить примитивные, неточ-ные копии Ливия и Виргилия и купить исправленные, напечатанные текста. Целая гора инфор-мации. И не менее важным, чем литература или картины, была моя одежда. Мы должны были заставить портных все бросить и одеть меня в соответствии с маленькими рисунками мелом, сделанными господином. В банки следовало отнести рукописные аккредитивы. Мне нужно было получить деньги. Всем нужно было получить деньги. Я в жизни не прикасался к таким вещам, как деньги. Деньги оказались красивыми – флорентийское золото и серебро, немецкие флорины, бо-гемские грошены, замысловатые старинные монеты, отчеканенные при тех правителях Венеции, кого называли дожами, старые экзотические монеты из Константинополя. Мне выдали маленький мешочек со звенящими, бренчащими деньгами. Мы привязали наши «кошельки» к поясам. Один мальчик купил мне маленькое чудо, потому что я смотрел на него во все глаза. Это были тикающие часы. Я не мог постичь их устройство, устройство крошечной тикающей вещи-цы, усыпанной драгоценными камнями, и ничьи указывающие на небо руки не могли объяснить мне, что это такое. Наконец я потрясенно осознал: за филигранной работой и краской, за странным стеклом и драгоценной рамкой скрываются крошечные часы! Я сжал их в руке, и у меня закружилась голова. Я никогда не видел других часов, помимо огромных почтенных предметов в колокольнях или на стенах. – Теперь у меня с собой время, – прошептал я по-гречески, взглянув на моих друзей. – Амадео, – сказал Рикардо, – сосчитай мне часы. Я хотел сказать, что это невероятное открытие исполнено смысла, смысла лично для меня. Это послание из другого мира, слишком поспешно и опасно забытого. Время перестало быть временем, и никогда больше им не будет. День уже не день, а ночь – не ночь. Я не мог этого вы-разить ни по-гречески, ни на любом другом языке, ни даже в моих бредовых мыслях. Я стер со лба пот. Я сощурился от яркого итальянского солнца. Я захлопал при виде птиц, огромными стаями носящихся в небе, как крошечные росчерки пера, по чьей-то воле замахавших в унисон крыльями. Кажется, я прошептал, как дурак: – Мы – в мире. – Мы – в его сердце, в величайшем его городе! – прокричал Рикардо, подталкивая меня к толпе. – И, черт возьми, мы на него еще насмотримся, пока не заперли у портного. Но сперва нам было нужно зайти в кондитерскую, где нас ждали чудеса из сахарного шо-колада и густого варева безымянных, но ярко-красных и желтых сладостей. Один из мальчиков показал мне свою книжку со страшными напечатанными изображения-ми мужчин и женщин, слившихся в плотских объятьях. Это были рассказы Боккаччо. Рикардо обещал мне их почитать и сказал, что это, на самом деле, отличная книжка, чтобы учить меня итальянскому языку. И он научит меня читать еще и Данте. Боккаччо и Данте – флорентинцы, сказал один из мальчиков, но в целом они не так уж и плохи. Наш господин любит всевозможные книги, сказали мне, трать на них деньги – не оши-бешься, этим он всегда доволен. |
