Марию перевели в кардиологическое отделение. Андреа чувствовал, что скоро рухнет под грузом свалившихся на него переживаний и тяжелых воспоминаний. Он смотрел на свою угасающую мать и думал о том, какой она была сильной, решительной, щедрой, как стойко переносила боль и житейские невзгоды. У нее было трое детей. Дочь она потеряла. Джакомо, старший сын, взял на вооружение беспощадный цинизм, которым, возможно, не обладал от рождения, чтобы оградить себя от жестокости и нищеты. А Мария, стиснув зубы, продолжала бороться за свою мечту о нормальной здоровой жизни. После смерти Джеммы и мужа она всю себя отдала младшему сыну-подростку.

– Я увезу тебя отсюда, – обещала она ему.

Нутти, богатый промышленник, добыл ей место уборщицы в частной школе в Милане, где Андреа продолжил учебу. На пенсию по случаю потери кормильца и зарплату школьной нянечки мать и сын вдвоем стали жить в большом городе, где они никого не знали и где никто их не знал.

Но, как всегда и повсюду, куда бы судьба ни заносила Марию, и здесь нашелся кто-то, получавший садистское удовольствие, тираня и унижая ее. Это была учительница Каццанига.

– Мне надо воспользоваться туалетом, Мария. Почистите его, – приказывала она.

Мария покорно протирала заново унитаз и биде, и без того сверкавшие чистотой. Воспользовавшись туалетом, учительница Каццанига оставляла его в плачевном состоянии, чтобы другие учителя могли пожаловаться на плохую работу уборщицы.

– Этот ребенок наделал в штанишки. Искупайте его и переоденьте. А заодно вымойте себе голову. У вас волосы жирные, – говорила учительница.

В сорок с лишним лет Мария записалась на вечерние курсы в надежде получить диплом воспитательницы начальной школы, и это законное, невинное, по сути, желание пробудило демонов, дотоле дремавших в свихнувшемся сознании озлобленной старой девы, которая мечтала о должности завуча, но так и не добилась успеха, несмотря на все свои многократные попытки. Прервав урок на самой середине, учительница Каццанига бежала проверять, не использует ли Мария свое рабочее время для подготовки к вечерним занятиям. Однажды она застала-таки Марию за выполнением грамматического упражнения и вышвырнула учебник в окно.

– Вы отдаете себе отчет, что я могла бы подать на вас жалобу за халатность?

При помощи таких угроз она держала Марию в постоянном напряжении и осыпала ее насмешками, называя не иначе, как «нашей премудрой поломойкой».

Мария все сносила молча. Раньше ей приходилось выдерживать и не такое. По вечерам она делилась накопившимися обидами с Андреа.

– Не обращай внимания, мама, – говорил он, но сам переживал и в душе желал учительнице Каццаниге мучительной смерти за все то зло, которое та причинила его матери.

Учительница Каццанига тиранила и мучила Марию два долгих года. А потом ее настигла болезнь, не знающая жалости. Тогда-то Андреа пожалел о том, что желал ей в мыслях смерти. Сама Мария, никогда не высказывавшая подобных мыслей, говорила: «Бог правду видит. Долго терпит, да больно бьет».

Мария – добрая душа – часто навещала учительницу Каццанигу в больнице и приносила ей гостинцы, которые ее бывшая мучительница принимала с благодарностью.

От воспоминаний Андреа отвлекла сиделка. Она пришла, чтобы провести ночь у постели Марии.

– Если состояние матери ухудшится, сразу позвоните мне, – попросил Андреа.

Он покинул больницу с чувством облегчения, но в вестибюле неожиданно столкнулся со Стефанией, своей последней любовницей.

– Что ты здесь делаешь? – удивился Андреа.

– Я навещала сестру. У нее прободение язвы желудка, ей сделали операцию.

– И как все прошло? Успешно? – спросил он, взяв ее под руку дружеским участливым жестом.