– Поверьте мне, старику, – сказал генерал Шмит, – революций бояться не надо. Наша армия подавит любое выступление. Офицеры всегда были и будут вне политики.

– Все правильно, ваше высокопревосходительство, – сказал я. – Армия может подавить любой бунт. Пугачевщина. Польское восстание. Восстание в Венгрии. Везде наша армия стяжала славу и оставила долгую память о себе. Но подавление революционных выступлений армией разлагает саму армию с самого низа и до самого верха. Чем кровавее подавление выступлений, тем яростнее будет сопротивление, и тогда возникнет гражданская война, которая так перевернет нашу страну, что проигравшие будут сидеть бывшими в иностранных кафе и размышлять о том, как нужно было сделать, чтобы избежать всего этого. Мы сделали первый шаг и остановились. А это значит, что изменений никаких нет, все как было, так и останется, и сбудется все, что записано для нас в Книге судеб.

– Где же эта книга находится? – спросил генерал Медведев.

– Там, у Всевышнего, – сказал я и для понятности поднял указательный вверх.

Я специально упомянул Книгу судеб и то, что все изменения перечеркнуты и все остается, как есть. Доклад полковника Скульдицкого об этом будет передан телеграфом в Корпус жандармов, а от командира корпуса телеграмма попадет на стол Столыпину. Нет пророков в своем отечестве, так пусть пророчество услышат от другой стороны. В России всегда так было. Чтобы наше изобретение приняли, нужно его переправить за границу, там на него поставят заграничное клеймо, и тогда оно пойдет в России.

И тут нас пригласили к столу.

За столом старики рассказывали веселые истории об их службе молодыми офицерами. Генерал Шмит рассказывал о службе в гвардии, когда он в чине генерал-майора командовал Кирасирским Его Величества лейб-гвардии полком. Я успел поздравить полковника Скульдицкого с получением чина полковника и поинтересовался, не собирается ли он перебираться в столицу. И от него я услышал, что ему вполне нравятся губернские масштабы, типа лучше быть первым парнем на деревне, чем в городе одним из многих тысяч.

Третьего числа мы выехали из Энска и седьмого января утром прибыли на Казанский вокзал в Москве. Оглядев привокзальную Москву, я нашел ее не очень-то и хорошей. В мое время Москва все равно лучше.

Восьмого числа утром мы прибыли в Петербург. На вокзале меня встретил полковой писарь Терентьев.

– Ваше высокоблагородие, – доложил он, – третий день встречаю поезда из Москвы, чтобы предупредить, что вас все разыскивают. Господин премьер-министр мечет громы и молнии, бумаг для рассмотрения принесли пять папок.

– Спасибо, Христофор Иванович, – сказал я. – Возвращайтесь в министерство, доложите ротмистру Сенцову, что я завтра буду в присутствии. А сейчас мне нужно отдохнуть и привести себя в порядок.

Около дома, где мы проживали, нас встретили Сив-ковы, отец и сын. Как изменились люди с изменением их служебного положения. Ни дать ни взять, а солидные господа, то ли сотрудники банка, то ли служители солидной конторы.

– Ваше высокоблагородие, – доложил Сивков-старший, – все силы брошены на ваши розыски. Сам господин Столыпин приказал срочно вас доставить к нему, как только вы появитесь.

– Доложите, братцы, что видели меня в добром здравии и прямо с дороги, – сказал я. – Завтра утром я буду в присутствии. С Новым годом вас.

– Неужели сейчас не поедешь в министерство? – спросила Марфа Никаноровна.

– Несколько месяцев никому до меня не было никакого дела, – сказал я, – а тут всполошились. Ждали четыре месяца, подождут и один день. Давай сготовим что-нибудь на обед.

Телефон я отключил перед отъездом, и он молчаливо стоял на моем столе.