Телефон я отключил перед отъездом, и он молчаливо стоял на моем столе.

Во время ужина я думал о том, что произошло, и как сделать так, чтобы власть не свернула с выбранного пути, раз судьба предоставила мне такую возможность подправлять движение такой огромной машины, как Российская империя. Единственный путь – напоминать августейшей чете о пределах их жизненного пути и в их лице пресечении романовской монархии раз и навсегда без всякого парламентаризма диктатурой пролетариата и крестьянства. Другого пути нет. Если они будут упорствовать, то мне нужно уйти в армию и заниматься воспитанием молодых солдат так, чтобы они не легли в первом же бою, а постарались дожить до конца войны. До начала войны осталось всего ничего. Два года. Для истории это как миг, который никто и не заметит.

Ночью я спал хорошо на кровати, стоящей на твердом основании, и меня не потряхивало на стыках, не скидывало с дивана на стрелках, в стакане не звякала чайная ложка, а стакан упрямо не сползал к краю вагонного столика. Не пахло горелым углем, угольная пыль не залезала во всевозможные щели и не поскрипывала на зубах.

Утром я хотел проснуться пораньше, но Марфа Никаноровна меня опередила и уже готовила завтрак на кухне.

– Что снилось, засоня? – спросила она.

– Мне все снилось, что я еду в поезде и сплю в вагоне, – сказал я.

– Ты знаешь, – удивилась жена, – мне снилось то же самое.

По утрам мне особенно не нравилось утреннее бритье. Лезвия «Жиллет» были не такими острыми, как в мое время, и поэтому довольно чувствительно драли щетину. Я брился холодной водой с мылом, и это спасало меня от раздражения кожи. Американцы, такая развитая нация, а не могут заточить лезвия так, чтобы ими можно бриться не менее недели.

Я уже заканчивал завтрак, когда в дверь позвонили. Я открыл дверь и увидел водителя премьера подпоручика Сотникова.

– Господин капитан, – доложил он. – Премьер послал за вами авто и просил очень срочно прибыть к нему.

– Чай будете, подпоручик? – спросил я. – Если не будете, то подождите в машине, я сейчас спущусь вниз.

Похоже, что я накалил обстановку, но не до предела. Если бы было до предела, то у дверей моей комнаты стоял бы не подпоручик Сотников, а действительный тайный советник, председатель Совета министров Российской империи Петр Аркадьевич Столыпин.

Поцеловав Марфу Никаноровну, я спустился вниз и на авто поехал в министерство внутренних дел.

Сначала я зашел в свой кабинет. Разделся, оставил шашку. Полковой писарь Терентьев доложил, что уже раза три справлялись, прибыл я или нет.

– Если позвонят еще раз, то доложи, что я уже прибыл и направился в кабинет премьер-министра, – дал я наставление своему порученцу.

В приемной я тепло приветствовал ротмистра Сенцова, который сообщил, что хозяин пришел рано утром и буйствует в кабинете, потому как меня не могут найти, а нужно ехать на высочайший прием.

Как ни в чем не бывало я зашел в кабинет и доложил, что по вашему приказанию прибыл.

– Где вы бродите, господин капитан? – напустился на меня Столыпин. – Или у вас работы нет?

– Да уже четыре месяца работы нет, – доложил я, – но я нахожу для себя занятия, и все эти занятия проходят с пользой для общего дела.

– Какого дела? – не понял премьер.

– Анализировал происходящие события и определял, когда в Россию придет могильщик царской власти, – спокойно сказал я.

– Какой могильщик царской власти? – оторопело спросил меня Столыпин.

– Обыкновенный, кличка Ленин, – сказал я, – именно он отдал приказ о расстреле царской семьи в Екатеринбурге в 1918 году.