Шарп уставился на своего друга.

— Боже мой, да ты совсем плох!

— Тяжелое наследие предков-гугенотов, я полагаю. Меня мучает, что я попусту трачу жизнь. Я говорю себе, что я тут, чтобы наказать французов, но правда в том, что только шанс получить майорский чин держит меня в армии. Мне нужны деньги, понимаешь, но это низменный мотив. Это ведь плохо, идти в армию из-за денег, верно? И поэтому мне суждено остаться здесь, удобрять бельгийскую рожь.

Шарп покачал головой.

— Я тоже здесь только из-за денег, приятель. — Они дошли до гребня холма и могли видеть вереницу французских костров за перевалом. — Так что ты будешь жить, Дэлли.

— Ну я так и говорю себе, а затем снова убеждаюсь в обратном. — д`Аламбор помолчал, затем сказал: — За пару пенсов я бы ускакал и спрятался. Я думаю об этом весь день.

— Такое бывает со всеми, — Шарп помнил свой собственный страх перед сражением в Тулузе. — Страх исчезнет, как только начнется битва, Дэлли. Ты ведь знаешь это.

— Я не один такой, — д`Аламбор не обратил внимание на слова Шарпа. — Сержант Хаксфилд вдруг начал читать Библию. Если бы я не знал его, я бы заподозрил, что он заделался методистом. Он сказал мне, что «отмечен смертью» и умрет в этой кампании, хотя он не беспокоится об этом, ибо его душа вместе с Богом. Майор Вин заявил то же самое. — д`Аламбор неприязненно взглянул в сторону живой изгороди, где прятались от дождя полковник Форд и майор Вин. — Они спрашивали меня, не думал ли я о том, чтобы провести завтра утром церковную службу. Я сказал им, что это дурацкая идея, но не сомневаюсь, что они отыщут какого-нибудь дурака-капеллана, который проведет им службу. Вы заметили, какими мы становимся набожными? Мы не были такими в Испании, и вдруг праведные добродетели завладели старшими офицерами. Утром я тоже помолюсь, но не собираюсь делать это при всех. — Он попытался очистить грязь со своих туфель пучком травы, но бросил это безнадежное занятие. — Извините, Шарп. Мне не следовало загружать вас этим.

— Да бросьте вы, все нормально.

— До вчерашнего дня все было нормально. — продолжил д`Аламбор, — но те всадники лишили меня мужества. Я трясся от страха как младенец, когда они атаковали нас. Ну и из-за полковника тоже. Я совсем потерял веру в Форда. А еще из-за Анны, я чувствую, что не заслуживаю, а когда человек слишком счастливый и удачливый, то его ждет расплата за это.

— Любовь делает нас уязвимыми, — признал Шарп.

— Разве это правильно? — сказал д`Аламбор, — ведь мы делаем доброе дело и это должно придавать нам уверенности.

— Добро дело?

— Мы бьем французов, — объяснил д`Аламбор.

Шарп улыбнулся.

— Несомненно, они говорят то же самое о нас.

Д`Аламбор помолчал минуту, затем вдруг с пылом в голосе сказал:

— Я не имею ввиду Люсиль, разумеется, но французы — это отвратительный народ, Шарп. Я не забыл, что они сделали с моей семьей и нашими собратьями по вере. А их революция? Все эти погибшие невинные бедняги. И Бонапарт не лучше. Он нападает, затем ворует все из завоеванных стран и при этом постоянно твердит о добродетели, законности и славе французской цивилизации. Их добродетели фальшивые, закон применяется только для собственного обогащения, а их цивилизация — это кровь.

Шарп никогда не ожидал услышать от своего элегантного апатичного друга такой враждебности.

— Большинство французов не такие, Питер.

Д`Аламбор, казалось, смущен тем, что выдал свои чувства.

— Прощу прощения. Вы, должно быть, считаете меня слишком резким.