Романенко помолчал.

— Думаешь, это может быть как-то связано с ее болезнью, с шизофренией?

— Тоже нет. Мои парни говорят, что нет. Я считаю, что ее прикрытием занимается какая-то банда хакеров.

— Хакеров?

— Да. Мои ребята засекли чужие следы в файлах секты. Совсем недавно, несколько дней назад.

«Вот черт, — подумал Романенко. — Хакеры. Наверняка Мари с самого начала работала заодно с ними. Они пытаются забрать ее груз. И судя по всему, им это удалось».

У него возникло предчувствие, что самый мощный ураган — жалкий ветерок по сравнению со взрывом, который вот-вот произойдет. Нужно максимально быстро как можно дальше уйти от ударной волны.

Романенко заранее подготовил себе легенду и поддельные документы, и об этом было известно только ему одному. Банковские активы ожидали команды, чтобы самоликвидироваться, переслав все свое содержимое на другие, подставные счета, и дальше по цепочке. Целая галактика анонимных, девственно-чистых, райских счетов. Романенко давно знал, куда, когда и как он отправится, чтобы полностью исчезнуть из этого мира — мира, где не осталось никакого порядка и властвовали необразованные хамы, вроде Горского, или богатые чокнутые тунеядцы, вроде адептов секты.

41

Черепаха Джонсон о чем-то долго говорил с Барибалом Ламонтанем, потом вернулся к Торопу. Старый индеец задумчиво качал головой. Тороп понял, что его предложение не вызвало большого энтузиазма.

— Дядя Барибал говорит, что на это способны только величайшие шаманы. Или люди вроде Мари.

— Точно. Но ведь речь идет именно о ней, не так ли?

Черепаха Джонсон растерялся:

— Дядя Барибал говорит, что ваша психика этого не выдержит.

Тороп хмыкнул:

— Моя психика заключена в тефлоновую оболочку. Думаю, будет лучше всего, если я спрошу об этом у Даркандье.

Черепаха покачал головой, словно говоря: белый человек не ведает, что творит.

Тороп поднялся этажом выше. Он прекрасно знал, что делает. Половина комнаты была украшена священными предметами, гобеленами и маленькими жаровнями. В центре этой «индейской гостиной» находилось кострище, такое же, как то, в котором горел огонь во время галлюциногенных экспериментов с самим Торопом. Только теперь в нем тихо прогорало обычное полено.

Обстановка в другой части комнаты резко отличалась. Здесь устроили стерильное пространство вокруг герметичной реанимационной камеры из прозрачного полиуретана. Внутри камеры стояла кровать из анодированного алюминия, как в ультрасовременной клинике. Снаружи выстроилась целая батарея медицинских приборов. Проводами, напоминающими пуповину, они были соединены с камерой, в которой стоял терминал, подключенный к изголовью кровати и телу Мари.

Мари лежала в кислородной палатке на аппарате искусственного дыхания. Система контроля сердечной деятельности заставляла биться ее сердце. За всем этим со своего циклопического яйцеподобного экрана бесстрастно наблюдала нейроматрица.

Даркандье вводил какие-то команды с клавиатуры компьютера, управлявшего всей системой. Альтаира, Шелл-Си, Лотус, Юникс и Вакс делали тоже самое, сидя за своими компьютерами.

Тороп подошел ближе.

Мари перенесла тяжелую черепно-мозговую травму и впала в кому.

Даркандье не отходил от нее ни на минуту с того самого момента, как пять ночей назад, под неистовым ливнем, у входа в дом номер десять по улице Онтарио ее вытащили из «джи-эм-си», переоборудованного в машину «скорой помощи». Лицо доктора осунулось от усталости. В синем свете мониторов его золотистый загар, приобретенный во время путешествий по южным морям, стал нездорового зеленоватого оттенка.

Даркандье печатал как робот. На его столе валялись упаковки от транквилизаторов, вокруг клавиатуры рядами стояли пластиковые стаканчики с какой-то жидкостью, а стопка одноразовых картонных тарелочек с остатками пищи напоминала отвратительный гамбургер.