Ему теперь никогда не понадобится небольшой фонтан с мордами львов, из которых успокоительными струйками вытекает вода. И папка, которую привез ему Гвидонов, тоже не понадобится никогда… Никогда, — это значит, никогда. Никогда больше.

От неживого Вали еще слегка попахивало одеколоном, — ему бы стать парфюмером в свое время, может, и был бы сейчас здоров.

У трупов — лица масок. На масках этих печать не смерти, которую они приняли, — какая-то другая. Сейчас, переходя от одного покойника к другому, наблюдая, как пожарные, сгибаясь от тяжести, выволакивают кое-как на свежий воздух очередное тело, — особенно было заметно, что у этой команды мертвецов ни к черту воинская дисциплина. В миг смерти своей, каждый из них вышел из рядов охранного агентства «Беркут», и оказался вообще ни в каких рядах, а наедине с собой. Наедине с собой, как последний итог завершившегося бытия. Которое, как нас учили когда-то в разных учебных заведениях, — определяет сознание.

Шестьдесят три трупа с одной стороны, ни одного — с другой. Работа другого профессионала экстра-класса… Этому тоже нужно воздвигать памятник при жизни. За совершенный ратный подвиг.

Начальства прибывало с каждой минутой. Оно ходило по двору, как на экскурсии, и покачивало головами у очередного жмурика.

За воротами милицию из отделения сменил «ОМОН», а среди экскурсантов появилась уже парочка милицейских генералов… Когда появляются генералы, — все окончательно превращается в музей.

— По какому случаю дернули? — спросил Гвидонов дежурного. — Надеюсь не из-за ерунды?..

— Во-первых, вас вызывает генерал. Во-вторых, террористический акт здесь, в Москве, на Добрынинской, на улице Стрешнева, террористический акт в Тюмени, горят шесть нефтяных скважин, во всех шести случаях подрывы, и все скважины принадлежат компании «Ярнефть», потоплен супертанкер «Башкирия», в Средиземном море, и взорвано три насосных станции на нефтепроводе «Сибирь-Новороссийск», — все это случилось в одно и тоже время, плюс-минус десять минут… Прямо, как гром среди ясного неба.

— Если так пойдет дальше, скоро перейдем на казарменное положение.

— А что, прикажут и перейдем… Прикажут и перейдем…

Дежурный майор недолюбливал Гвидонова, справедливо считая, что он, и такие, как он, изо-всех сил жируют, занимая самые хлебные места в Управлении. Присосались к кормушке, как пиявки, и только себе, себе, — никому больше.

Генерал встретил его стоя:

— Ну что, Владимир Ильич, как твое шефское дело?

— Сами знаете, — сказал Гвидонов.

— Не дали раскрутить, не дали… Вот, ты заходишь, я говорю тебе: Здравствуйте, Владимир Ильич, — а сам думаю: какое замечательное у тебя имя-отчество. Лучше не придумаешь… Произносишь его, и на душе светлее становится, после всего этого дерьма, что вокруг, и с нами происходит… Так что, Владимир Ильич, не дают нам спокойно поработать, а не дают, так им же хуже… Может, забыть это дело, чтобы не испачкаться?

— Как прикажете.

— Так что забирай у Завьялова свою текущую работу, и считай, что у тебя два дня была амнезия. Знаешь, что это такое?

— Да.

— Вот и замечательно.

Конечно, замечательно. Кому война, — а кому мама родная… Кому похоронный марш, а кто, может быть, из-за этого остался живой.