— А разве можно так?! — воскликнула девочка. — Уже, наверное, месяц прошел?

— Можно, — заверила обезьянка. — В этом домике и вокруг него время идет по иным законам, чем везде.

— А кто установил эти законы? — допытывалась Диана. — Неужели ты?

— Давай, не будем об этом говорить, — скромно отозвался хозяин. — Есть старинная поговорка, и не я ее придумал: «Если нельзя, но очень хочется, то можно».

— Ох, Пиччи, — покачала головой Диана, с обожанием глядя на зверька, — у нас тебя ОБЯЗАТЕЛЬНО сожгли бы на костре…

— Еще неизвестно, кто бы кого сжег! — запальчиво вмешался Гокко. — А у нас, в племени тупинабама, тебе бы поклонялись, как богу.

— И то и другое одинаково плохо! — быстро ответил Пиччи. — И, вообще, разницы мало. Сколько уже раз люди поклонялись казненным и сжигали богов… Но я опять отвлекся. Хотите знать, что делает сейчас первый министр?

— Конечно, да! — хором заявили дети.

— Сейчас посмотрим. Помнишь, Диана, скамейку, висящую на цепях в дворцовом парке? Ту, где ты сидела, когда принц Лютик рассказывал тебе про обезьянку? Там еще в двух шагах, в центре огромной клумбы, расцветал пышный розовый куст.

— Кажется, помню, — неуверенно отозвалась Диана. — Да, вспомнила! На нем как раз распустились три бутона. Белые розы.

— Точно! Я думаю, этот кустик неплохо бы выглядел у нашего крыльца. Ну-ка, гляньте в окошко! Раз, два, три!

Пиччи махнул лапкой, и слева от крыльца на ровном месте появился розовый куст. Три белых розы на нем так были хороши, что, казалось, светились сами.

— Только не подумайте, что я его украл, — шепотом объяснил хозяин. — Потом верну. А пока освободившееся место займем мы. Ну, поехали!

Солнце светило ярко, утро было тихим, парк — безлюдным. Солнечные зайчики на скамейке сидели чинно и неподвижно. Лишь если б кому-то пришла охота следить за ними долго-долго, он обнаружил бы, что зайчики все же перемещаются. Очень медленно, с той же скоростью, что и солнце, ползущее к зениту. Но следить было некому. Жарко. Лишь розовый пышный куст, росший посередине огромной клумбы, похоже, совсем не страдал от жары. Капельки росы каким-то чудом не высыхали на его листьях и лепестках, три дивных розы — белая, желтая и алая — не никли под жгучими лучами, а изо всех сил тянулись к солнцу.

Но вот шорох ветвей и негромкие голоса нарушили тишину. По узкой боковой тропинке к скамейке, висевшей на цепях, выбрались двое. Разряженная толстая дама шумно пыхтела от духоты и жары и обмахивалась веером и носовым платком сразу. Увидев скамейку, она попыталась немедленно плюхнуться на сиденье, но мужчина, шедший следом, остановил ее. С сомнением он посмотрел на тонкие цепочки, прикреплявшие скамейку к каменным столбикам, затем на толстуху.

— Боюсь, этот куриный насест не рассчитан на вашу чудную фигурку, моя Брунгильда. Лучше я присяду сам. Вы будете неспешно раскачивать меня, а я тем временем поведаю изящный план. Здесь нас некому подслушать.

— Я вся — внимание, милый Адельфан, — хрипло отозвалась дама. — Готова слушать вас часами. Звук вашего голоса так музыкален. Я сразу же засыпаю… то есть, простите, внимаю и восхищаюсь.

— Ну уж, стоя, надеюсь, она не заснет, — пробормотал себе под нос первый министр. — Главное, запомните все, моя прелесть! — продолжал он громко.