– Мертвый преступник, – отрезал Сондерс.

– Мертвый или нет, все равно он замешан в десятках нераскрытых краж, и мне вот столечко осталось до того, чтобы раскрыть их все! И ты, и я, и целый чертов участок знает, что я пашу как лошадь не из-за Гарри Роулинса. Да, ты прав, поначалу я переживал А как было не переживать? Но теперь это позади. Теперь я просто хорошо делаю свою работу. Я хочу найти его тетради, хочу найти четвертого человека и хочу найти ту женщину, которая всем звонила. Потому что только так мы вычистим Лондон! И к вашему сведению, сэр, – подчеркнуто вежливо произнес Резник, – знающие люди, те, кто в курсе всего происходящего, вовсе не считают Роулинса погибшим.

Резник сделал глубокий и сиплый вдох, наполнив легкие кислородом, чтобы успокоиться. Сунув руку в карман, он вытащил свое удостоверение и бросил его на стол Сондерса:

– Можете выбросить мое заявление о повышении. Я увольняюсь из полиции.

Сондерс покачал головой и встал из-за стола. Он не хотел этого, но Резник перешел все границы, а уговаривать его образумиться у старшего инспектора уже не было сил.

– Думаю, увольнение вам лучше обсудить со старшим суперинтендантом.

– Я обсуждаю его с вами! Знающие люди… вы помните их: Боксер, Гнилозубый, я. Фишеры в страхе бегут от кого-то более страшного, чем они сами! Попомните мои слова: вы еще услышите о Гарри Роулинсе. Он где-то рядом, целый и невредимый… Я знаю это. И когда он вернется, разбираться с ним будете вы, а не я!

Теперь Сондерс окончательно уверился в том, что Джордж теряет связь с реальностью.

– Пожалуйста, Джордж, пойдите сейчас домой, передохните. Не надо принимать поспешных решений.

– Мое заявление об увольнении утром же будет у вас на столе. Ведь вы этого хотели с самого начала, да? Что ж, когда вы все увидите, что я прав, будет уже поздно – никому из вас не сносить головы.

И Резник, сердито хлопнув дверью, покинул кабинет начальника.

– Глубокие вдохи, сэр, длинные глубокие вдохи.

Резник и сам знал, что нужно делать в таких ситуациях, и все равно заботливое напоминание Элис действовало на него, как волшебное снадобье. Особенно сейчас. Секретарша помогла инспектору восстановить нормальное дыхание и спросила, не принести ли стакан воды.

– Нет, обойдусь, – сказал Резник. – Но я попрошу тебя об одолжении, Элис, будь лапушкой. Напиши для меня один документ.

– Не могу… – начала Элис, желая напомнить Резнику, что больше она на него не работает.

Однако теперь уже было не важно – одним дисциплинарным проступком больше, одним меньше.

– Нет, – оборвал ее Резник, – мне очень надо, Элис. Пожалуйста. Это рапорт об увольнении.

– О, сэр. – Элис не знала, что сказать.

– Они забрали у меня дело Роулинса, поэтому я ухожу. – Резник опустил голову и выглядел очень несчастным, когда объяснял ей, что именно следует написать в заявлении.

Элис не слушала. Она никогда не слушала, когда инспектор диктовал письма. Обычно она писала то, что он сказал бы, если бы у него было время обдумать текст.

И сейчас она поступит так же. Пока Резник говорил, Элис представляла, как скажет ему: «Я уйду вместе с вами, Джордж. Мы оба достойны лучшего». От одной мысли о том, чтобы назвать его по имени, у секретарши перехватило дыхание. Оставалось надеяться, что ей и не придется ничего говорить. Резник всегда был ужасным брюзгой, но это был ее брюзга. Он был ее ворчливым, блестящим, противным, целеустремленным полицейским, и никто не умел с ним справляться, кроме нее.

Закончив, Резник посмотрел на Элис:

– Когда будете скидываться на прощальный подарок, не покупайте будильник, ладно?

Элис попробовала улыбнуться, хотя ей хотелось плакать.