|
Я заглушу эту страсть, - пообещал Генрих. Впоследствии добрый Сали так прокомментировал это обещание: "Я бы полностью полагался на его заверения, не знай я, как легко обманываются нежные и страстные сердца, подобные его собственному сердцу". Воистину, лишь настоящий друг мог найти такие слова, чтобы выразить свое полное неверие в обещания короля. Тем не менее, он приступил к решению трудной задачи и принялся мирить царственную чету, пустив в ход весь свой такт и все искусство, приобретенные в результате долгого опыта. Он мог бы заключить хорошую сделку в интересах своего повелителя, но тот не нашел в себе сил поддержать Сали. Мария Медичи и слышать не желала об изгнании супругов Кончини, к которым была глубоко привязана. Королева совершенно справедливо утверждала, что ей нанесена тяжкая рана, и отказывалась даже думать о прощении мужа иначе как при условии, что ее немедленно коронуют (ведь она имеет на это полное право), а король пообещает прекратить выставлять себя на посмешище, приударяя за принцессой Конде. Что касается содержания письма Воселаса, то оно ей неизвестно, и она не потерпит дальнейших допросов в духе инквизиции. Это никак не могло удовлетворить Генриха. Но король уступил. Муки совести превратили его в труса. Он так несправедливо обращался с женой в личной жизни, что был вынужден пойти на уступки в других областях, дабы возместить ей ущерб. Эта слабость Генриха была проявлением своего рода комплекса, связанного с королевой. Для его отношения к ней были характерны перепады и крайности: доверие и подозрительность, уважение и безразличие, увлеченность и холодность. Порой королю приходило в голову вовсе избавиться от жены, а порой он думал и говорил, что она - самый мудрый из членов его государственного совета. Даже получив доказательства ее вероломства, даже негодуя, он тем не менее справедливо признавал, что сам спровоцировал ее. Поэтому король согласился мириться с Марией на ее условиях и поклялся себе, что порвет с Шарлоттой. Принимая в расчет последующие события, мы не имеем права предполагать, что Генрих был неискренен в своем намерении. Но уже к маю того же года ход событий подтвердил верность суждений Сали. Двор выехал в Фонтенбло, и там прекрасная дурочка Шарлотта опрокинула своим тщеславием последний оплот Генриха, его благоразумие. Вероятно, она поощряла своего царственного возлюбленного к возобновлению льстивых ухаживаний. Но оба, похоже, позабыли о существовании ее супруга. Генрих подарил Шарлотте украшения, которые обошлись ему в 18 000 ливров. Он купил их у ювелира Месье, и нетрудно представить себе, как судачили по этому поводу сердобольные придворные дамочки. При первых же признаках надвигающегося скандала принц Конде впал в страшный гнев и наговорил королю таких вещей, что тот не мог не почувствовать боли и досады. |
