— Он называл имя Артура Фарнса, не так ли?

— Я не помню его имени. Но это и была одна из тех вещей, что так тревожили его…

…и о чьей-то матери, которая пришла поискать утешения и совета. Она не знала, что делать со своим сыном-гомосексуалистом, попавшим в секту поклонников дьявола… и еще что-то о…

— Тут он начал говорить быстро, — сказала Ирен. — Знаете, как иногда люди ведут себя? Когда хотят обойти молчанием неприятную, по-настоящему тревожащую их тему? Не думаю, чтобы эти вещи его беспокоили всерьез… десятина… наркотики… и…

— Что? — воскликнул Карелла.

— Ну… наркотики. По-моему, мой брат опасался, что кто-то использует его церковь как тайный склад. Для наркотиков. Однажды в уик-энд он все в церкви перевернул вверх ногами, искал эти потайные места, но…

— Вы говорите о запрещенных наркотиках!

— Да! Уверена, что именно это он имел в виду.

— И удалось ему найти наркотики в церкви?

— Нет, не удалось. Но он точно искал их. По крайней мере, так он мне говорил. Я уже вам рассказывала, что к тому времени он совсем разнервничался. Потому что он подходил к настоящей проблеме, и она не имела ничего общего с теми мелочами, о которых он говорил до этого. Он намекнул, что готов покончить самоубийством…

— Он вам так говорил?

— Да, по телефону.

— И он раздумывал о том, как это сделать?

— Что сделать?

— Говорил ли он вам, как он собирался покончить с собой?

— Кажется, нет. А какое это имеет значение?

— Большое, — ответил Карелла.

— Это меня, должна вам признаться, напугало, — продолжала Ирен. — Я уже была готова отказаться от поездки. Я уже собиралась вместо путешествия на Восток остаться возле брата, провести его через…

Но он ей сказал, что лишать себя жизни считает даже большим грехом, нежели нарушить данные обеты. Он пообещал ей и доброму Господу Иисусу, что больше не будет даже думать об этом, поклялся в этом по телефону. По требованию Ирен он еще пообещал сказать этой женщине, что не может больше продолжать обманывать Бога, разрушая то, что ему дороже всего. Он вновь пренебрежет плотью, как клялся в этом столько лет назад, и будет молить Господа помочь ему провести свои дни в безбрачии и посвятить их только духовной жизни.

Все это он пообещал сестре.

— А потом… когда мне позвонил архиепископ Квентинский… мы только что поднялись наверх после ужина… там, в Токио, была чудесная ночь, цветущая сакура, воздух такой приятный… и он… он сказал мне, что брата нет в живых. И… и… первое, что я подумала: он покончил с собой! Все-таки он это сделал! Он нарушил свое обещание!

Лимузин медленно ехал.

— Но случилось худшее, да? — спросила Ирен. — Ведь кто-то убил его?

«Да, — подумал Карелла. — Это хуже».

«Не убивать его! Просто поговорить с ним! Спросить про нее. Нельзя же сразу осуждать человека, не выслушав его до конца, правда же? Нельзя же возненавидеть кого-то, пока не убедишься в том, что есть причина ненавидеть его. Не забывайте, что это священник! Это не мы с тобой, это человек, отдавший жизнь Господу. И если он нарушает законы, то тогда нечего говорить одно, а делать другое! Законы для всех одинаковы. Только в таком случае они имеют смысл. Все знают, на красный свет светофора надо остановиться.