Шайбе развернул газету. На первой полосе красовалась большая цветная фотография «Аэробуса 800», совершавшего свой первый полет. Самолет засняли, когда он пролетал над Михелем – шпилем церкви Святого Михаила. Заголовок гласил, что сто пятьдесят гордых жителей Гамбурга смотрели, как пролетает самолет. Шайбе повернулся к тени и молча пожал плечами.

– Нет… ниже… Маленькая заметка почти в самом низу.

Шайбе отыскал ее. Смерть Ганса Йохима Хаузера удостоилась маленькой заметки мелким шрифтом: «Радикал 1970 х и ярый защитник окружающей среды найден убитым в своей квартире в Шанценфиртеле». Дальше следовали скудные подробности, оказавшиеся доступными прессе, и сведения о деятельности Хаузера. «Моргенпост» сочла нужным упомянуть о связи Хаузера с другими, более известными фигурами радикального левацкого движения, чтобы читателю было более понятно, кто он такой. Будто Хаузер существовал лишь как отражение их былой славы. После середины 1980 х о его деятельности мало что можно было сказать.

– Ганс мертв? – спросил Шайбе.

– Не просто мертв. Его убили. Тело нашли сегодня днем.

– Думаешь, это важно? – повернулся к говорившему Шайбе.

– Конечно, важно, идиот ты эдакий! – В голосе стоявшего в тени мужчины не было злости. Скорее раздражение, словно его невысокое мнение о собеседнике получило подтверждение. – Насильственная смерть одного из нас может быть случайностью, но мы должны убедиться, что тут нет никакой связи с… Ну, с нашей прошлой жизнью, скажем так.

– Полиции известно, кто это сделал? Тут сказано, кого то задержали.

– Мои знакомые в Полицайпрезидиуме не сообщили подробностей, сказали лишь, что расследование еще на начальной стадии.

– Ты обеспокоен? – Шайбе, чуть подумав, перефразировал: – Мне стоит беспокоиться?

– Это может оказаться ерундой. Ганс был довольно неразборчивым в связях геем, как ты знаешь. А мирок этих педиков довольно таки темный.

– Вот уж не знал, что ты гомофоб… Это ты от прессы тщательно скрываешь.

– Избавь меня от политкорректности. Давай просто надеяться, что смерть Ганса связана с его образом жизни. Случайность, в общем. – Мужчина в дверях помолчал, а когда заговорил вновь, то впервые его голос прозвучал не так уверенно. – Я связался с остальными.

– Ты разговаривал с остальными? – В тоне Шайбе звучали гнев и удивление одновременно. – Но мы же все договорились… Мы с тобой – наши с тобой пути пересеклись, – но остальных я не видел больше двадцати лет. Мы все договорились, что никогда не будем искать контактов друг с другом. – Шайбе окинул бешеным взглядом изящный хрупкий макет KulturZenterEins, словно желая убедиться, что он не растаял в воздухе, не испарился, пока они разговаривали. – Я не хочу иметь с ними ничего общего. Или с тобой. Ничего. Особенно сейчас…

– Слушай меня, ты, самовлюбленный мудак… Твой драгоценный проект ничего не стоит. Он сущее недоразумение… Всего лишь убогое воплощение твоего мещанского самомнения и буржуазной кичливости. Неужели ты действительно полагаешь, что кого нибудь заинтересует это дерьмо, если вылезет наружу вся правда о тебе, о нас? И не забывай, в чем твои приоритеты. Ты по прежнему связан. И по прежнему получаешь приказы от меня.

Шайбе швырнул газету на пол и быстро отхлебнул большой глоток «Бароло». Потом презрительно фыркнул:

– Уж не хочешь ли ты сказать, что все еще веришь во всю эту чушь?

– Речь идет сейчас не об убеждениях, Пауль, а о выживании. Нашем выживании. Мы мало что сделали для «революции», верно? Но натворили достаточно, и если это выплывет на поверхность, то уничтожит нашу карьеру начисто.

Шайбе уставился в бокал и задумчиво взболтал остатки вина.