– «Революция»… Боже, действительно верили, что это путь вперед? Я хочу сказать, ты же видел, на что похожа Восточная Германия, когда рухнула Стена. Неужели это действительно то, за что мы боролись?

– Мы были молоды. Мы были другими.

– Мы были дураками.

– Идеалистами. Не знаю, как ты, но мы боролись с фашизмом. Против буржуазного самодовольства, того самого свирепого, жестокого капитализма, который сейчас, как мы видим, превращает всю Европу, весь мир в задворки Америки.

– Ты хоть иногда сам себя слышишь? Ты же пародия на самого себя! И сдается мне, ты сам с большим энтузиазмом приветствовал этот самый капитализм. Да и я тоже… – Шайбе снова осмотрел макет. – По своему, конечно. Впрочем, я не собираюсь вести с тобой политическую дискуссию. Главное в том, что это сущее безумие для нас – снова связаться друг с другом после стольких лет!

– Пока мы в точности не узнаем, что стоит за смертью Ганса Йохима, нам всем нужно быть осторожными. Может, остальные заметили что то… необычное.

Шайбе резко повернулся:

– Ты серьезно думаешь, что нам может грозить опасность?

– А ты не понимаешь? – Собеседник Шайбе снова пришел в раздражение. – Даже если смерть Ганса Йохима не имеет никакого отношения к прошлому, это все равно убийство. А убийство означает, что полиция начнет всюду рыскать и разнюхивать. Копаться в прошлом Ганса Йохима, в нашем с ним общем прошлом. И это ставит нас всех под угрозу.

Шайбе некоторое время молчал. А когда заговорил, то весьма неуверенно, будто боялся прикасаться к тому, что давно осталось позади.

– Ты полагаешь… Это может быть как то связано с тем, что произошло столько лет назад? Ну, с Францем?

– Просто сообщи мне, если заметишь что то необычное. – Стоявший в тени мужчина проигнорировал вопрос Шайбе. – Я с тобой свяжусь. А пока наслаждайся своей игрушкой.

Шайбе услышал, как дверь конференц зала захлопнулась. Он осушил бокал и снова уставился на макет, но вместо радикального воплощения будущего теперь видел лишь мешанину из белого картона и бальзы.

22.00. Мариенталь, Гамбург

Доктор Гюнтер Грибель безо всякого интереса взирал на Фабеля поверх очков, сидящих почти на самом кончике его длинного тонкого носа. Он взирал на Фабеля из кожаного кресла – одна его рука покоилась на лежащем на коленях учебнике, другая – на подлокотнике. Доктору Грибелю было около шестидесяти, его высокая фигура сохранила юношескую сухопарость, хотя с возрастом он и приобрел животик, отчего создавалось впечатление странного несоответствия в его телосложении. На нем была рубашка на кнопках, серый шерстяной кардиган и свободные серые брюки. И все это, как и кресло, и книга у него на коленях, было обильно заляпано брызгами крови.

Со стороны казалось, будто доктор Грибель так углубился в чтение лежащей на коленях книги, что не заметил, как кто то перерезал ему горло острым как бритва лезвием, и не обратил внимания, когда ему затем надрезали кожу на лбу и дальше под волосами, прежде чем снять с черепа скальп. Узкое длинное лицо Грибеля под блестящим куполом обнаженного черепа было лишено всякого выражения, глаза – пустые. Немного крови попало на правую линзу очков, и она напоминала образец на стеклышке для микроскопа. Фабель смотрел, как кровь собирается в углу линзы в большую вязкую каплю, а потом падает на покрытый уже запекшейся кровью кардиган.

– Вдовец, – сообщил Вернер из за спины Фабеля о семейном статусе покойника. – Жил здесь один, после того как шесть лет назад умерла жена. Судя по всему, какой то ученый.

Фабель окинул взглядом комнату. Тут работала команда из четырех криминалистов во главе с Хольгером Браунером. Дом Грибеля представлял собой солидный, но не помпезный особняк вроде тех, что можно обнаружить в квартале Ноппс района Мариенталь: сочетание солидного гамбургского богатства с аскетизмом северогерманской лютеранской скромности.