Потом оказалось, что я просто ясновидящая. Филиповский совершил даже две ошибки, в последний момент он вышел на большую дорожку, не успел этого наверстать и оказался вторым на полголовы. Выиграла Альпина, а с ней ошалевший от радости Варштоцкий, который хотел заключить контракт с немцами и поэтому так старался. За выигрыш заплатили двести семьдесят четыре тысячи злотых, и это был рекорд моей жизни. Для сравнения сообщаю, что за авторские встречи с читателями, с которых я только что приехала, – а работа это каторжная – платили всего лишь тысячу злотых. Если бы я могла купить машину в собственной стране, я бы наверняка ее купила тогда же, но это умение было мне недоступно. Автомобильного же рынка я панически боялась.

Все потом спрашивали меня, откуда я получила сведения, что Альпина выиграет, никто не хотел верить, что ставила я не на Альпину, а на Варштоцкого. Я стала побаиваться, что условием моего выигрыша на скачках должно быть раннее вставание. Встанешь эдак часика в четыре – и пожалуйста, выигрывай. Может, опасения были правильны, но до сих пор мне не удалось этого проверить, потому как в четыре утра я вставала только для того, чтобы идти собирать янтарь.

* * *

Забыла я рассказать и про садовый участок, который терзает меня вот уже лет тридцать и в той или иной степени отравляет мне жизнь. Вообще-то говоря, садоводство я люблю, не только в масштабах собственного участка. Люблю копать, сажать, сеять, даже полоть. Люблю также собирать и лущить горох и фасоль. Однако наш фамильный участок крепко меня достал, особенно под конец своего существования.

В течение долгого времени им занимались втроем: моя мать, Люцина и мой отец. Потом уже только моя мать и Люцина отдавали свое время этому Молоху. Люцина жила почти напротив калитки нашего участка, по другую сторону улицы, и вопрос приезда на участок для нее не существовал. Мать в таких случаях ночевала на квартире сестры, что для нее тоже было очень удобно, а от себя, с Аллеи Независимости, она ехала автобусом без пересадки, причем остановка была у дома Люцины. Одно удовольствие. А я, без машины, должна была добираться уже двумя автобусами. Как-то раз я специально проверила и убедилась, что путешествие на садовый участок занимает у меня пятьдесят минут. А я никогда в жизни не располагала избытком времени.

Не было у меня и ключей. Ни от ворот садового кооператива, ни от калитки, ни от садовой беседки. До сего дня я ломаю голову, почему эти чертовы бабы не дали мне ключей, которые, в конце концов, я могла бы отнести в мастерскую и сделать дополнительный комплект. Отсутствие ключей приносило страшные неудобства. Казалось бы, обе дамы должны были торчать там безвылазно с весны до осени, но, невзирая на это, каким-то таинственным образом я не заставала их в двух случаях из трех и не могла попасть внутрь, что меня в конце концов так разозлило, что я почти перестала приезжать. Они полезли ко мне с претензиями, тогда я попыталась договариваться с ними на определенное время, что тоже не принесло результатов. Приобретя машину, я несколько лет служила им средством транспорта. Возила я туда и коровьи лепешки, и негашеную известь, причем известь рассыпалась у меня в багажнике, хорошо еще, что дождя не было. Я подряжалась на совершенно определенные работы: перекапывание земли по весне, сбор урожая и перекапывание по осени, копание картошки, а на мелочи у меня уже времени не хватало. Люцина с моей матерью ухаживали за участком так, что получали местные награды, это была их мания, хобби, бзик и единственное счастье в жизни; урожаи были слишком большие, и они издевались над окружающими, требуя, чтобы те забирали с участка помидоры, свеколку, морковку, картошку, яблоки, сельдерей и черт знает что еще. А, смородину! От смородины вообще можно было рехнуться...

Кроме всего прочего, у нас были разные взгляды. Сперва там росла груша прабабушки из Тоньчи – Люцина постаралась достать от нее саженец, и плодовитость этой груши переходила все границы, но потом с ней что-то случилось.