Приготовления начались за три дня до начала родов (беременные орчихи могли сами выбирать, когда разродиться) и были довольно помпезными. Патриарх Бешеного грома всегда славился своим тщеславием. Это делало его немного странным орком, так как их народ всегда отличался аскетизмом, но великая сила, позволяющая крушить огромные камни голыми руками, была более чем весомым аргументом, чтобы не делать ему по этому поводу замечаний.

Сперва он приказал, чтобы рабы собрали тысячи цветов и посыпали ступени его каменного дворца, который возвышался посреди джунглей.

Затем охотники принесли несколько сотен огромных зверей, — взрослых и детёнышей, и даже одну беременную тигрицу.

Наконец, на рассвете знаменательного дня тысячи орков по его приказанию встали на колени на ступеньках дворца и застыли в смиренной тишине, не смея потревожить императрицу.

Время в этот момент как будто бы остановилось.

Воцарилось молчание, в котором, казалось, можно было разобрать отдалённые стоны.

Примерно через тридцать минут они прекратились, после чего на пороге дворца показался Патриарх, в руках у которого был большой, очень здорового вида младенец. По всей площади немедленно прокатились радостные крики. Но уже вскоре в них стали пробиваться неуверенные нотки. Орки были необычайно чуткой расой. Они умели замечать опасность. И прямо сейчас Патриарх Бешеного грома казался им поистине ужасающим. Он был в ярости. Многие заметили это, но никто не посмел противиться его приказу, а потому тысячи орков продолжали хлопать своими огромными руками и кричать во всё горло:

— Да здравствует принц!

— Да здравствует принц!

— Это принцесса.

— Да здравствует принцесса!..

В это самое время в просторной комнате в другом конце дворца жена Патриарха лежала на своём ложе и обеими руками приобнимала другого младенца, который был полной противоположностью своей сестры. Во-первых, потому что это был мальчик. Во-вторых, в то время как сестра была необычайно большой для своего возраста и постоянно кричала — как и подобает здоровому младенцу, — этот ребёнок хранил болезненное молчание. Сестра напоминала пухленький зелёный шарик, брат — грязную тряпку. Кожа его была тусклой, почти сероватой, и через неё, казалось, проглядывались тонкие, точноа куриные косточки. Дыхание его было таким тихим и прерывистым, так что мать то и дело вздрагивала и прислушивалась, чтобы убедиться, что её сын ещё дышит.

Во всех отношениях орки были лучше, чем люди. Они были более здоровыми, крепкими, сильными; они были иммунными почти ко всем человеческим болезням, но даже среди них иной раз рождались слабые дети. Дети, которых, казалась, сама судьба обрекла на смерть. Которые не смогли бы выжить даже и в более миролюбивом эльфийском или человеческом обществе, и которых здесь, в пределах великого и кровавого леса, и вовсе ожидала верная смерть.

Если бы такой ребёнок родился в семье простого орка, отец утопил бы его в речке, точно щенка или котёнка.

Если бы он родился в семье другого ученика или Патриарха, последний придушил бы его своими руками, чтобы снять с себя клеймо великого позора.

Именно это Гурен намеревался сделать с мальчиком, пока показывал рабам свою дочь — прекрасного, очень здорового младенца.

Но затем внутри него пробудились те самые тщеславие и гордость, которые отличали его от прочих представителей своего народа. Ребёнок был слабым, но это был Его ребёнок, и уже это делало его лучше всех остальных детей; неужели он убьёт своё чадо только потому, что боится осуждений со стороны рабов? Этих жалких созданий, которые лобызали его ноги? Хм!

Некоторое время он ещё подумывал о том, чтобы спрятать своего ребёнка и воспитывать его в тайне, но в итоге гордость одержала абсолютную победу, и уже вечером он вышел на очередной обход, показывая всем и каждому тщедушного младенца, который, казалось, мог развеяться в прах при первом же порыве ветра.