– Какую смесь? «Гренадер»?

Круг замкнулся, подумал Адамберг, рисуя на листочке восьмерки, как тогда, горящим прутиком. В кабинете воцарилось молчание.

– Только идиоты могли вообразить, что Реймон был моим отцом, – неожиданно заговорила Ариана. – Ты во Флоренции бываешь?

– Нет, я езжу в горы.

– Ну, если вдруг ты там окажешься, то увидишь двух красных существ, покрытых чешуей, гнойниками, тестикулами и свисающими сосками.

– Допустим.

– Не допустим, Жан‑Батист. Ты увидишь их, вот и все.

– И что тогда?

– Ничего. Их написал Фра Анджелико. Против искусства не попрешь, а?

– Нет, согласен.

– Это мои родители.

Ариана адресовала стене робкую улыбку.

– Поэтому, будь добр, не говори со мной о них.

– А я и не говорю.

– Оставь их там, где они есть.

Адамберг взглянул на Данглара, который знаками дал ему понять, что Фра Анджелико действительно существовал и исходящих гноем чудищ писал, но ничто не говорило о том, что художник имел в виду родителей Арианы, поскольку жил он в XV веке.

– А про Оппортюн помнишь? – не отступал Адамберг. – Ты их там всех знаешь как облупленных. Тебе ничего не стоило пройтись по кладбищу на глазах впечатлительного Грасьена, который каждую пятницу в полночь торчит на этой дорожке. Тебе просто было догадаться, что Грасьен все расскажет матери, а она – Освальду. Помыкать Эрманс – вообще пара пустяков. Ты вертела мной как хотела, усеивая мою дорогу трупами, которые я так удачно отправлял тебе на компетентное вскрытие. Но ты не могла предугадать, что новый священник сообщит нам о существовании «De reliquis», а Данглар заинтересуется книгой. С другой стороны, какое это имело значение? Твоя трагедия, Ариана, в том, что Вейренк запомнил рецепт наизусть. Необычный, несуразный, чистый гений. А Паскалина отнесла изуродованного кота в церковь, чтобы кюре помолился за него. Поступок необычный, несуразный, но чистый. А Ретанкур не умерла от новаксона. Необычная, несуразная стойкость. А смерть оленей встревожила людей. И Робер, охваченный столь же несуразным горем, привел меня к телу Большого Рыжака. И сердце зверя намертво засело у меня в голове, и я унес его рога. Вот это необычное поведение людей, внутренний свет каждого и невычислимые последствия их несуразных поступков никогда тебя не волновали, ты просто не брала их в расчет. Ближнего своего ты любила только в мертвом состоянии. Да и кто они такие, эти ближние? Пустяки, мелочи, мириады бессмысленных существ, не заслуживающая интереса серая людская масса. Потеряв к ним интерес, ты погубила себя.

Адамберг потянулся, закрыл глаза, понимая, что осторожность и молчание Арианы воздвигали на его пути непреодолимые преграды. Их слова катились как два параллельно идущих поезда, без всякой надежды на встречу.

– Расскажи мне о муже, – попросил он, снова облокачиваясь на стол. – Как он поживает?

– Шарль? – спросила Ариана, удивленно подняв брови. – Я уже много лет его не видела. И чем меньше я его вижу, тем лучше себя чувствую.

– Ты уверена?

– На все сто. Шарль – неудачник, который спит и видит, как бы трахнуть санитарку. Ты сам знаешь.

– Но после того, как он тебя бросил, ты больше не вышла замуж. У тебя не было спутников жизни?

– Тебе‑то какое дело?

Наконец ее линия обороны дала трещину. В голосе послышались низкие нотки, манера выражаться стала менее корректной. Омега шла по гребню стены.

– Говорят, Шарль все еще тебя любит.

– Вон оно что. Ничего другого я от этого придурка и не ожидала.

– Говорят, он начинает понимать, что санитарки тебе в подметки не годятся.