– Видела. Обычные анализы ничего не дали. Чего ты от меня ждешь?

– Покопайся и скажи мне, что было в шприце.

– Чем тебя не устраивает гипотеза о наркотиках? Порт‑де‑ла‑Шапель – самое место.

– Мать черного верзилы уверяет, что ее сын к наркотикам не прикасался. Не употреблял, не торговал. Мать белого верзилы не в курсе.

– Ты еще веришь престарелым мамашам?

– Моя всегда говорила, что у меня голова как сито и слышно, как в ней со свистом гуляет ветер. И она была права. Я же тебе сказал – у них обоих грязь под ногтями.

– Как у всех горемык на блошином рынке.

Слово «горемык» Ариана произнесла безучастным тоном человека, для которого бедность – факт, а не проблема.

– Это не просто грязь, Ариана, это земля. А наши ребята вовсе не садовники. Они живут в полуразрушенных домах без света и отопления – город предоставляет их в таком виде разного рода горемыкам. Равно как и престарелым мамашам.

Взгляд Арианы уперся в стену. Когда она осматривала труп, ее глаза сужались и застывали, превращаясь, казалось, в окуляр точнейшего микроскопа. Адамберг не сомневался, что, исследуй он ее зрачки в эту минуту, он бы рассмотрел в них два четко прорисованных тела, белое в левом глазу, черное – в правом.

– Одно могу тебе сказать, Жан‑Батист, – их убила женщина.

Адамберг отставил чашку, ему не хотелось перечить ей и на этот раз.

– Ты видела, какого они габарита?

– А что, ты думаешь, я делаю в морге? Предаюсь воспоминаниям? Видела я твоих парней. Обычные качки, косая сажень. И тем не менее их убила женщина.

– Вот тут поподробнее.

– Приходи вечером. Мне надо еще кое‑что проверить.

Ариана встала, сняла с вешалки белый халат и надела его прямо на костюм. В кафе возле морга не любили судмедэкспертов. Клиентам было неприятно.

– Не могу. Иду на концерт.

– Ладно, приходи после. Я работаю допоздна, как ты помнишь.

– Не могу, концерт в Нормандии.

– Вот оно что, – сказала Ариана, застыв. – А какая программа?

– Понятия не имею.

– Едешь в Нормандию на концерт и не знаешь, что играют? Или ты слепо следуешь за дамой?

– Не следую, а любезно сопровождаю.

– Вот оно что. Ну что ж, заходи в морг завтра. Только не утром. Утром я сплю.

– Я помню. До одиннадцати.

– До двенадцати. Старость не радость.

Ариана присела на краешек стула, явно не собираясь тут задерживаться.

– Я еще кое‑что должна тебе сказать. Но не знаю, надо ли.

Паузы, даже очень длинные, никогда не смущали Адамберга. Он ждал, размышляя о вечернем концерте. Прошло минут пять или десять, он не заметил.

– Семь месяцев спустя, – внезапно решилась Ариана, – убийца явился с повинной.

– А, ты об убийце из Гавра, – Адамберг поднял на нее глаза.

– Он повесился в камере через десять дней после своей исповеди. Ты оказался прав.

– И ты расстроилась.

– Да. Я уж не говорю о своих шефах. Я прождала повышения еще пять лет. Типа ты мне принес разгадку на блюдечке, а я типа и слушать тебя не желала.

– И ты мне ничего не сказала.

– Я забыла твое имя, стерла его из памяти, выкинула куда подальше. Как кружку с пивом.

– И до сих пор на меня злишься.

– Нет. Благодаря нашему крысолову я занялась расщеплением личности. Ты не читал мою книгу?

– Просмотрел, – увильнул от ответа Адамберг.

– Я изобрела термин – убийцы‑двойняшки.