— Что с транспортом? — спросил Станислав Гагарин, памятуя о расстрелянной в Солнцеве черной в о л г е. — Может быть, задействуем мое авто?

— Ладно уж вам, Станислав Семенович, — улыбнулся Магомет. — Неугомонный вы наш товарищ… Пусть стоит ваше авто в гараже. С ним вы еще нахлебаетесь горя.

— Вам что-нибудь известно? — обеспокоенно поинтересовался писатель.

— Помните, что сказано в Евангелии от Матфея, в главе седьмой? — неожиданно спросил пророк. — Стихи первый и второй…

Не судите, да не судимы будете;

Ибо каким судом судите, т а к и м будете судимы, и какою мерою мерите, такою и вам будут мерить.

«Истина, не требующая доказательства, — подумал сочинитель. — Категорический императив Канта в евангелическом изложении да еще и устами пророка Аллаха!»

— Просите, и дано будет вам, — торжественно продолжал цитировать Матфея основатель религии меча и защитник России, — ищите и найдете; стучите, и отворят вам;

Ибо всякий просящий получает, и идущий находит, и стучащему отворят.

— Воистину так! — заключил сочинитель, улыбаясь.

Ему было приятно от того, что Ал Амин, или Верный, на память знает жизнеописание Иисуса Христа.

Но Станислав Гагарин не ведал, что уже после разыгравшихся событий, водитель, о котором писатель не однажды упоминал в романе, ибо полгода уже ездил с ним по делам Товарищества, этот с виду приличный и порядочный парень примитивно и гнусно нажрется алкоголя, угонит из гаража машину и элементарно разобьет ее, причинив Товариществу убытков тысяч эдак на триста, не меньше.

Сочинитель давно перестал доверять ему и терпел исключительно потому, что поддался резонам Татьяны Павловой, уверявшей Папу Стива: предыдущие водители были хуже. И это было правдой, с этой братией Станиславу Гагарину всегда не везло, а в смутные дни, когда соотечественников целенаправленно развращали л о м е х у з ы, трудно было кому-либо доверять, невозможно было на кого-либо положиться.

В ту ночь, когда сочинитель вернулся из гаража, где с Дурандиным они вынули из-за штурвала пьяного шоферюгу, отобрали ключи, документы и отправили восвояси, Станислав Гагарин, скрыв от приболевшей супруги случившееся, тщетно пытался уснуть, размышляя о вечной природе з л о г о  в человеке.

Он пытался читать, перелистывал «Жизнь Мухаммеда» Пановой и Вахтина, зарубежную монографию «Анатомия детектива», где обнаруживал здравые мысли и соображения, поднимался к занедужившей Вере Васильевне, меняя питье и пытаясь отвлечь от тягомотного состояния, развернул и сочинение Скрипника о Моральном Зле.

Книга раскрылась на странице, где говорилось о том, как французские философы-материалисты трактовали природу Зла, изначально заложенного в человеке, и Станислав Гагарин, который стоял вовсе на иных позициях, склонялся к утверждению Гельвеция: люди не столько злы, сколь глупы.

Набрасывая эти строки в электричке, мчавшейся в столицу — не привыкать Станиславу Гагарину писать романы в столь экзотических условиях! — он вспомнил о том, что в последнее время часто приходит на ум сочинение Блаженного Августина «О граде Божьем» и его «Исповедь».

Утверждение Августина об активном стремлении человека к злу оставалось абсолютно неприемлимым для Станислава Гагарина, который полагал, что даже сугубо безнравственный человек не является ни животным, ни дьяволом, хотя и может находиться в состояниях, близких к тому или другому.