Loading...
Изменить размер шрифта - +

     Случаю угодно было сделать меня обитателем одного из самых своеобразных местечек Северной Америки. На длинном, прихотливой формы острове,

протянувшемся к востоку от Нью-Йорка, есть среди прочих капризов природы два необычных почвенных образования. Милях в двадцати от города, на

задворках пролива Лонг-Айленд, самого обжитого куска водного пространства во всем Западном полушарии, вдаются в воду два совершенно одинаковых

мыса, разделенных лишь неширокой бухточкой. Каждый из них представляет собой почти правильный овал - только, подобно Колумбову яйцу, сплюснутый у

основания; при этом они настолько повторяют друг друга очертаниями и размерами, что, вероятно, чайки, летая над ними, не перестают удивляться

этому необыкновенному сходству. Что до бескрылых живых существ, то они могут наблюдать феномен еще более удивительный - полное различие во всем,

кроме очертаний и размеров.
     Я поселился в Уэст-Эгге, менее, - ну, скажем так: менее фешенебельном из двух поселков, хотя этот словесный ярлык далеко не выражает

причудливого и даже несколько зловещего контраста, о котором идет речь. Мой домик стоял у самой оконечности мыса, в полусотне ярдов от берега,

затиснутый между двумя роскошными виллами, из тех, за которые платят по двенадцать - пятнадцать тысяч в сезон. Особенно великолепна была вилла

справа - точная копия какого-нибудь Hotel de Ville в Нормандии, с угловой башней, где новенькая кладка просвечивала сквозь редкую еще завесу

плюща, с мраморным бассейном для плавания и садом в сорок с лишним акров земли. Я знал, что это усадьба Гэтсби. Точней, что она принадлежит

кому-то по фамилии Гэтсби, так как больше я о нем ничего не знал. Мой домик был тут бельмом на глазу, но бельмом таким крошечным, что его и не

замечал никто, и потому я имел возможность, помимо вида на море, наслаждаться еще видом на кусочек чужого сада и приятным сознанием

непосредственного соседства миллионеров - все за восемьдесят долларов в месяц.
     На другой стороне бухты сверкали над водой белые дворцы фешенебельного Ист-Эгга, и, в сущности говоря, история этого лета начинается с того

вечера, когда я сел в свой "додж" и поехал на ту сторону, к Бьюкененам в гости. Дэзи Бьюкенен приходилась мне троюродной сестрой, а Тома я знал

еще по университету. И как-то, вскоре после войны, я два дня прогостил у них в Чикаго.
     Том, наделенный множеством физических совершенств - нью-хейвенские любители футбола не запомнят другого такого левого крайнего, - был

фигурой, в своем роде характерной для Америки, одним из тех молодых людей, которые к двадцати одному году достигают в чем-то самых вершин, и

потом, что бы они ни делали, все кажется спадом. Родители его были баснословно богаты, - уже в университете его манера сорить деньгами вызывала

нарекания, - и теперь, вздумав перебраться из Чикаго на Восток, он сделал это с размахом поистине ошеломительным: привез, например, из Лейк-

Форест целую конюшню пони для игры в поло. Трудно было представить себе, что у человека моего поколения может быть достаточно денег для подобных

прихотей.
     Не знаю, что побудило их переселиться на Восток. Они прожили год во Франции, тоже без особых к тому причин, потом долго скитались по разным

углам Европы, куда съезжаются богачи, чтобы вместе играть в поло и наслаждаться своим богатством. Теперь они решили прочно осесть на одном месте,

сказала мне Дэзи по телефону. Я, впрочем, не слишком этому верил. Я не мог заглянуть в душу Дэзи, но Том, казалось мне, будет всю жизнь носиться

с места на место в чуть тоскливой погоне за безвозвратно утраченной остротой ощущений футболиста.
Быстрый переход