По правде сказать, Чина совершенно забыла, что за одеяние было на ней, да если бы и помнила, то не стала бы, демонстрируя естественную женскую скромность, волноваться из-за этого. Ее беспокоили совсем другие, гораздо более серьезные вещи. И когда Дэвид повернулся, чтобы положить ей на лоб новый компресс, он был крайне изумлен, обнаружив, что она с бледным, как полотно, лицом стоит, хоть и нетвердо, возле кровати, держась за спинку стула.

– Мисс Уоррик!

– Прошу вас, мистер Борн, помогите мне отсюда выйти. Я хочу сама посмотреть, что случилось со «Звездой лотоса».

Он взглянул на нее непонимающе.

– Со «Звездой лотоса»? Это что, какое-то название, мисс?

Чина подумала, что Ванг Тох, должно быть, переименовал клипер, и его прежнее название знали теперь, вероятно, только Этан, Раджид и она. Однако она не собиралась терять время на объяснения и поэтому, упрямо посмотрев на Дэвида, двинулась к двери.

Над бизанью висело солнце цвета золотистого вина, заставляя палубу блестеть от проступивших из дерева капель смолы. Ослепленная ярким солнечным светом, Чина не сразу заметила завернутых в саваны мертвецов, которые лежали в ряд на кормовой палубе. И только обернувшись на монотонный голос Томаса Файна, первого помощника на «Орионе», в ужасе замерла, ибо до нее дошло наконец, почему он читает по большой книге псалмы. Команда клипера, с непокрытыми головами, молча стояла полукругом возле него. Служба была поневоле короткой, потому что мертвые тела следовало предать морю еще до того, как жара и мухи оставят на них свой мерзостный след.

Схватившись одной дрожащей рукой за поручень, а другой прикрыв глаза, чтобы защитить их от солнца, она молча взирала на недвижные тела – маленькая, никем не замеченная свидетельница, одетая в помятый и порванный в нескольких местах наряд одалиски. Когда Дэвид Борн подошел к ней, то он был просто потрясен выражением леденящего ужаса, застывшего на ее лице.

– Как много их! – прошептала она в страхе.

– В большинстве это китайцы, – заверил он ее торопливо. – Хотя, конечно, мы потеряли кое-кого из наших. Мистера Форстера, например, боцмана, потом стюарда мистера Крю, затем этого араба, друга капитана Бладуила...

– Раджида?

– Да, так, кажется, его звали. Он дрался, как тигр, до самого конца. Это была его идея – использовать пушки капитана Тилера против китайского клипера, и он же первым, с одной лишь индийской саблей в руке, и бросился на китайцев, захвативших наш корабль. Те, что постарше, говорят, что на своем веку подобного проявление доблести они еще не видели.

Чина заплакала, безмолвно и горько, ее узкие плечи поникли. Тан Ри, старый мусульманский учитель, который, насколько она помнит, жил на Бадаяне еще задолго до того, как она родилась, сказал ей однажды, что каждый мусульманин желает испустить дух у стен Каабы – «на руках Пророка и его ангелов». Однако Раджид Али не смог совершить свой хадж – священное паломничество в Мекку, и теперь никто не обрызгает его тело священной водой и не прочитает над ним* молитвы, которые должны сопровождать его в путешествие на тот свет. Он даже не будет похоронен на земле своего детства. И тут Чина ощутила внезапно странное чувство удовлетворения, вспомнив о том, что, по словам Тан Ри, Мухаммед произнес, как говорится в Священном писании: «Лучшая могила для тебя та, которую ты можешь уничтожить собственной рукой».

Она молча смотрела на то, как завернутое в саван тело Раджида было уложено на носилки, и почувствовала благодарность ко всем присутствующим за то уважение, которое отразилось на их лицах и с которым они подняли в последнем салюте руки.

– Лаббайка Аллахумма лаббайка! Я во власти твоей, Боже мой! – шептала Чина чуть слышно единственную мусульманскую молитву, которую знала, и услышь сейчас ее Раджид, он бы, верила она, прекрасно бы понял смысл этих слов.