Чина почувствовала, что ощущавшаяся ею нервная, тревожная напряженность, давившая ее сердце, начала понемногу ослабевать. Да, это был именно тот Дэймон, которого она помнила: таинственный и вместе с тем искренний, раздражительный и в– то же время нежный, обаятельный и веселый. Когда она уезжала, ему стукнуло всего пятнадцать. Это был несколько надутый мальчишка на пороге возмужания, красивый до умопомрачения, с карими глазами матери и гордыми, строгими чертами лица, вечно пререкавшийся с отцом да и с любым другим, кто обладал авторитетом.

Теперь ему двадцать один: можно сказать, взрослый мужчина. И ростом несколько выше, чем она ожидала. И несказанно красив в своей рубахе с закатанными до локтей рукавами и свободных брюках. Лицо – коричневое от солнца, привычная нахальная улыбочка на губах. Чина могла бы вспомнить по крайней мере дюжину учениц из семинарии мисс Крэншау, которые упали бы в обморок при одном взгляде на него!

– Нам следует немного освежиться, – заметил Дэймон, беря ее под руку. – Может быть, Вин тебе уже говорил» что мамы дома нет. Я жду ее завтра утром... Пошли, Дарвин... Брэндон, сбегай, пожалуйста, за сестрой. Нам подадут в саду шербет.

Брэндон просиял.

– И засахаренный миндаль?

– Да, если только кто-нибудь сможет убедить Аль-Хаджа, чтобы он с ним расстался.

– Мне просто не терпится увидеть Филиппу, – призналась Чина, когда Дэймон открыл перед ней дверь. – Хотя последние два года она и писала чрезвычайно старательно мне письма и к тому же такие забавные, это все равно не то же самое, что непосредственно встретиться с ней. Честно скажу, я так и не успела привыкнуть к мысли, что у меня есть сестра, которой я никогда в жизни не видела!

– Она родилась меньше чем через месяц после твоего отъезда, – произнес Дэймон небрежно, словно появление Филиппы на свет было всего лишь досадной оплошностью, которую допустили зачем-то мать с отчимом, что на самом деле так и было, если уж говорить начистоту. – Ей пошел уже седьмой годик, и это такое маленькое, робкое и до невозможности хрупкое существо.

«Она инвалид», – вспомнила Чина фразу из одного из редких писем Мальвины Уоррик. Ее рождение стало для всех сущим сюрпризом, и не столь уж приятным. Даже отец – так по крайней мере подозревала Чина, вчитываясь в получаемые из дома письма, – был крайне разочарован, когда жена родила ему больную дочь.

Сама Чина вовсе не была склонна поддаваться предвзятым суждениям, когда дело касалось младшей сестры. В ее сердце жило скорее смутное представление о рано созревшем, чрезвычайно ранимом и любящем ребенке, чей образ рисовался перед ней сперва из неумелых детских рисунков, а потом и из коротких писем, выведенных старательными детскими каракулями и приходивших к ней в Англию с поразительной регулярностью. И она едва могла дождаться того момента, когда сможет наконец сказать Филиппе, сколь скрашивали эти письма ее безрадостное существование.

– Проходи, садись, – пригласил Дэймон. Привыкнув в Англии к темным, перегруженным мебелью комнатам в Бродхерсте, Чина уже успела забыть простор и очарование тропического плантаторского дома. По внешнему виду усадьба еще имела какое-то сходство с загородными виллами в Англии, однако интерьером своим, да и вообще всей обстановкой внутри, она напоминала скорее восточный дворец, чему содействовали не только жара и повышенная влажность, но и личные пристрастия самого сэра Кингстона. Комнаты – большие, с высокими потолками. Океанский бриз свободно проникал в них через множество открытых окон, предусмотрительно снабженных расписными ставнями для защиты, и от иссушающей жары, и от мощных муссонных ливней.

Гостиная, в которую проводил ее старший брат, была выдержана в розовых тонах и украшена позолоченными зеркалами и бесценными персидскими коврами.