– Ты сейчас не в том положении, чтобы предлагать подобные условия, Темперанс Джонс.

– Я уже не Джонс, а Макклауд.

– Не важно. Посмотри вокруг. Трупы видишь? Видишь «Грабителей», порванных в клочья, окровавленных? Эти люди только что получили жестокую трепку, а ты просишь их вожака пощадить тех, кто ее устроил. Это вряд ли.

– Ты можешь проявить снисхождение. Вспомни, кто я – женщина, которая тебя изуродовала. К твоему сведению, капитана Рейнольдса и его команду на Фетиду пригласила тоже я. Я виновата во всем, что произошло с тех пор, я – источник всех твоих несчастий. И ты можешь разделаться со мной, как пожелаешь. По сравнению со мной Рейнольдс и все остальные не имеют значения. Они – никто.

Вандал потер небритый подбородок костяшками пальцев. После долгих раздумий он принял решение.

– Ладно. На такое я могу пойти. Рейнольдс, вот мое предложение: чини свой корабль и убирайся с планеты. Больше на такую доброту с моей стороны не рассчитывай. Да и сейчас я поступаю так только потому, что Темперанс в моих руках, и поэтому сегодня, черт побери, я счастлив. Прощай! Больше мы не увидимся.

Фартуки машины с чудовищным грохотом надулись. Ее пропеллеры раскрутились так, что их уже невозможно было разглядеть, и вскоре машина помчалась по равнине, увозя Вандала и двух его заложников. Оставшиеся «Грабители» рассеялись, продолжая держать Мэла под прицелом до последней секунды. Шем Бэнкрофт насмешливо отсалютовал ему. Вскоре Мэл смотрел в спины уходящих «Грабителей» и поднятое ими облако пыли. И все, что он мог сделать, – это бессильно скрежетать зубами.

«С меня довольно. Нужно положить этому конец»

– С меня довольно, – сказал Мэл. – Нужно положить этому конец.

Он стоял в грузовом отсеке и обращался к команде корабля – минус Джейн Кобб, плюс Джейн Макклауд.

– Вот и все. Поступим так, как сказал Вандал: починим «Серенити» и улетим. Найдем другой контракт, будем летать дальше. Здесь нам делать нечего. Мы попытались. Мы, черт побери, сделали все, что в наших силах, но потерпели поражение. Мы можем поздравить себя с тем, что мы еще живы, но продолжать нет смысла. Охранники друга Инары, когда они прибудут сюда, сделают то, что не удалось нам, – освободят Куганс-Блафф. Они должны прилететь максимум через два дня. Уж два-то дня горожане продержатся.

– Вы сдаетесь, капитан? – спросила Кейли.

– Нет, не сдаюсь, а признаю бессмысленность того, чем мы занимаемся, – твердо ответил Мэл. – Это все равно что долбить головой кирпичную стену. Только дурак будет так делать и считать это умным, а у мамы Рейнольдс глупых детей не было. Я думаю не только о себе: прежде всего я забочусь о вас. Я не могу и дальше призывать вас на борьбу, когда очевидно, что дело безнадежное.

– А разве у нас нет права голоса? – спросил Бук.

– Да, – сказала Кейли. – Разве ты не спросишь, как мы к этому относимся?

– В двух словах: нет, – ответил Мэл. – Если ты – ошибочно – решила, что на этом корабле демократия, то позволь напомнить тебе, что это не так. Здесь существует четкая иерархия, и на ее вершине нахожусь я.

– Возможно, нам стоит проголосовать по этому вопросу.

– Возможно, ты, Кейли, пропустила мои слова мимо ушей, когда секунду назад я говорил о демократии. Тебе не обязательно соглашаться с моим решением. Если честно, то я сам не очень им горжусь.