– Зачем тебе это? – спросил Клодиу, показывая на начинавшие разлагаться головы в изножье кровати.

– Их принес Гудэхи.

– Кто?

– Неважно. – Рада поднялась с кровати. – Нужно будет избавиться от них. – Она ушла в ванную, скинула пропитавшуюся потом и кровью одежду, включила горячий душ.

Когда она вернулась в спальню, Клодиу уже ушел. Головы Монсонов остались. Клодиу словно понял, что ей сейчас нужно побыть одной. Сегодня, через неделю, через месяц. Что-то изменилось. Рада не знала, что послужило причиной. Может быть, смерть Монсона. Может быть, его предательство. Может быть, визит Гудэхи. Или убийство Мэйтал. И еще эти чужие мысли, которые она начала читать, глядя в глаза своей смерти. Чувство было такое, что нечто безвозвратно потеряно. Нечто хорошее. Нечто, что позволяло ей оставаться человеком.

Словно в тумане Рада прожила последовавшие несколько месяцев. Не помогло и приглашение Клодиу на балетную постановку, которую организовала на Бродвее Саша Вайнер. Шоу удалось на славу, но Рада не чувствовала ни радости, ни удовлетворения. В груди была пустота. Густая, тягучая.

Она сидела в первых рядах и почти не смотрела на игру актеров. Все это потеряло смысл. Рада не следила за тем, что происходит на сцене – она представляла, как черные тени окружают зрительный зал. Прожектора освещают сцену. Это единственный источник света. Тени избегают его, но в зале защиты нет. И тени, рожденные древними, лакомятся посетителями. Балетная труппа продолжает порхать по сцене, не замечая криков, не замечая пустоты, которая уже прожевала все живое в зале и принялась за стулья, полы. Вот заискрила проводка. Прожектора заморгали. Постановка замерла, но действо продолжилось. Тени добрались до труппы. Белые костюмы утонули в темноте, пустоте…

Рада очнулась, когда услышала аплодисменты. Клодиу стоял рядом с ней и хлопал, казалось, громче всех. Балет всегда увлекал его. Сейчас Рада завидовала ему. Сейчас она завидовала любым чувствам, которые можно испытывать в этом опустевшем мире. Когда они вышли на улицу и Клодиу поймал такси, она сказала, что ей нужно немного пройтись.

Вечер сгущался, медленно перетекая в ночь. Люди, как тараканы, сновали по театральному кварталу. На Таймс-сквер Рада встретила молодую золотоволосую пару. Они были так похожи, что их страстные поцелуи вызывали смущение у прохожих, которые невольно принимали их за брата и сестру. Эта пара напомнила Раде Вильду и Аллана Монсона, головы которых еще недавно лежали в изножье ее кровати.

Золотоволосая пара шла по Седьмой Авеню, и Рада, не особенно понимая почему, шла следом за ними. Шла так близко, что слышала их голоса. Девушка говорила, что мечтает стать актрисой. Парень смеялся и отпускал по этому поводу непристойные шутки. Она притворялась, что обижается, и демонстративно, в знак наказания, убирала его руку со своих ягодиц. Но все это было частью их веселья. На пересечении Седьмой Авеню и Сорок второй стрит они спустились в метро, проехали семь остановок и вышли на Кларк-стрит.

За полчаса, что они провели в метро, Рада насчитала восемнадцать поцелуев, девять анекдотов и четыре попытки блондина пробраться под блейзер своей девушки к ее груди, две из которых увенчались недолгим успехом. Рада не знала, почему считает все это, почему идет за этой парой. На Кларк-стрит она уже хотела поймать такси и вернуться домой, когда вдруг увидела, что пара сворачивает на Генри-стрит – улицу, которая находилась рядом с Пьерпонт-стрит, где стоял старый дом в викторианском стиле, в котором Вильда Монсон отрубила Мэйтал голову, а ее брат воткнул Раде в спину нож.

В груди что-то екнуло. Что-то вздрогнуло в этой заполнившей все тело и мысли пустоте.