Кадиллак медленно сдает назад, покидает стоянку полицейского участка. Начальник отдела стоит у окна. Он видит, как уезжает «Кадиллак» цвета кровавого заката, увозя убийцу, единственную подозреваемую, но он не думает об этом. Он лишь исправляет ошибку своих подчиненных. Так ему внушила Надин, когда встретила утром возле участка. И молодой офицер, который задержал ночью Раду, а утром выпустил на свободу – Надин поработала и над его воспоминаниями, внушив ему, что он сохнет по Либене. Либена сама попросила Надин об этом, потому что решила, что ее хозяин будет счастлив, если она приведет к нему этого мальчика. Не женщину, как обычно, а этого похожего на женщину мальчика. Почему бы и нет? Мир меняется, и слуга хочет, чтобы хозяин менялся вместе с ним… Все это видит Рада в воспоминаниях Надин, потому что Надин хочет показать ей это. А «Кадиллак» ползет по утренним улицам.

– Все верно, – говорит Надин Раде. – Ты мертва. Теперь прими это и научись жить с этим знанием.

– Легко сказать, – бормочет Рада.

– Ты все еще можешь убить себя. Иногда это тоже выход. – Надин смотрит ей в глаза и улыбается. – Но ты ведь не убьешь себя, верно? Ты боишься. Я уже видела таких. – Она предлагает Раде прийти ночью в бар Боаза Магидмана и познакомиться с Сиджи Нойдеккер. – Мой хозяин устал от нее. Она не поддается контролю. Бросает его, уезжает в другие города. – В глазах Надин появляется пелена меланхолии. – Нет. Такую замену Гэврил никогда не примет от меня.

Они высаживают Раду на Манхэттене, недалеко от ее дома.

– Увидимся у Боаза, – говорит Либена. Рада кивает.

Но в эту ночь бар закрыт. Боаз Магидман мертв. Его тело находят две недели спустя, когда достают из гавани желтый «Дюзенберг» 1935 года, на котором Магидман разъезжал по городу, словно восставший из мертвых Гэри Купер, в актерскую игру которого был влюблен Магидман. Его бар будет закрыт больше года. Его машину выкупит новый слуга Гудэхи по имени Кэнги, надеясь подчеркнуть этим поступком почтение хозяину закрытого бара.

– Нам всем плевать на старого еврея, – сказал ему слуга по имени Киан. – Он зарабатывал на нас деньги, а мы получали от него то, что нам нужно. – Киан подался вперед, заглядывая Кэнги в глаза. – А что нужно тебе? – Потом он что-то показал Кэнги. Что-то из своей жизни. А возможно и всю свою жизнь.

В эту же ночь чернокожий Кэнги, прадед которого был рабом новахо, сбежал назад в родную Оклахому. Рада слышала, что Гудэхи нашел его и забрал его никчемную жизнь. Кэнги мог бы стать хорошим сутенером, но никогда хорошим слугой.

– Тебе никогда не казалось, что мы безнадежно потеряны для этого мира? – спросила Раду как-то раз Либена. Они разговаривали о Надин, и Либена не могла поверить, что Надин сможет снова стать человеком.

– Боишься, что не сможешь прожить без своих чернокожих девушек? – пошутила Рада, а Либена призналась, что скучает по временам, когда был открыт бар Магидмана.

– Говорят, подобный бар есть в Питтсбурге, – сказала она и предложила Раде поехать вместе с ней.

– Не хочу я никуда ехать, – честно призналась Рада, а потом долго рассказывала, как путешествовала с Клодиу по Европе.

– А я из Чехии, – сказала Либена. – И я совсем не хочу вспоминать, как Плеймн сделал меня слугой. Он совсем не такой, как твой Клодиу. Ему плевать на меня, на этот мир. – Она рассказала о своей семье, о родном городе, о цыганском таборе и о певце по имени Фонсо.