Их гидом был человек из вудуистической паствы Анакони. Сам Анакони никогда не верил в вуду, но вот антураж, аура этой религии, что он культивировал вокруг себя среди местных жителей, тешили его тщеславие. Так что гид на болотах Мончак ничего не знал о старых слугах, но верил в духов, которые иногда появляются, чтобы забрать заблудшие души. Главное – не забыть заговоренные Анакони обереги и неизменную молитву Папе Легбе. Правда, от молитвы толку на деле не было, но вот обереги помогали вышедшим на охоту слугам определить, чью жизнь забирать, а чью нет. После всегда можно будет списать потери на аллигаторов и болота, где заблудились туристы. Да и не будет никто проводить серьезное расследование, потому что старые слуги уже встретились с представителями власти и убедили их, что туристы, скорее всего, просто уехали, покинули штат. Нечто подобное должно было случиться и с охотником по имени Скендер.

Ясмин не могла видеть в воспоминаниях Аламеа, был ли Скендер среди тех туристов единственным охотником или же нет. Не видела она и деталей его чудесного спасения. Почему старая слуга решила забрать этого голубоглазого красавца на острова Анакони вместо того, чтобы довести охоту до логического завершения? Воспоминания Аламеа начинались, когда Гедре – та самая слуга, решившая сохранить Скендеру жизнь, привела его на острова и сделала своим личным псом. Спустя две недели Аламеа выкупит этого современного Аполлона у Гедре, превратив из сосуда с кровью в своего любовника. Наблюдая за развитием этих отношений, Ясмин невольно вспоминала Гэврила, которого ее родители держали пленником в подвале. Да, она освободила его в конце. Да, он помог ей спастись. Но не будь в ее чреве его ребенка, разве не разорвал бы он ей горло, как только получил возможность? Разорвал. И уж точно ни о какой привязанности не могло быть и речи. Раб не может полюбить хозяина. Не так быстро. В случае же с голубоглазым охотником все было каким-то странным, неестественным.

– Не понимаю, как вы можете быть вместе, – призналась Ясмин, для приличия выслушав короткую версию знакомства принцессы вуду и охотника.

– Ты не веришь в страсть? – спросила снисходительно Аламеа.

– В страсть? – растерялась Ясмин, заглянула в воспоминания дочери Анакони, но не увидела там ничего, кроме сексуальных шоу в ее исполнении. Причем страсть там в основном вызывалась афродизиаком, а не естественной природной силой. Нечто подобное проделывала Аламеа и с охотником. Афродизиак и легкие наркотики оживляли мир, желание… – Я как-то раз была в одном вампирском баре, так там страсть стимулировали препаратами, – сказала Ясмин. – У вас так же или же я говорю ерунду?

– Ты говоришь ерунду, – улыбнулась Аламеа. – Страсть не нужно стимулировать. Она либо есть, либо ее нет.

Ясмин кивнула, понимая, что принцесса вуду врет. Врет нагло, настырно, настойчиво. Врет, возможно, даже самой себе. Особенно когда вспоминает годы жизни танцовщицей. Все эти эротические постановки, партнеры, кровь, которую при удачном представлении можно продать очарованным фальшивой страстью слугам. В последнем Аламеа тоже видела некий оттенок страсти, некое наслаждение. Не от прокушенной шеи, нет. От тех денег, которые готовы платить старые слуги, чтобы испить эту чернокожую молодую бестию. Беда лишь в том, что потеря крови восстанавливается не так быстро, как появляется новая жажда денег. Если бы Анакони не признал в Аламеа свою дочь, то она, скорее всего, свела бы себя в могилу, не в силах остановиться, не в силах умерить жажду денег. «Что ж, если о такой страсти идет речь, тогда все понятно», – кисло подумала Ясмин, отмечая, что в кабаре начинают стягиваться старые слуги. Устроенное в честь гостей выступление сворачивается, теряет свою актуальность. На время обеда Анакони выгнал из кабаре всех желающих продать тело или кровь.