Это был Алекс. Точнее, то, что осталось от него.

Преодолевая благоговейный страх, я заглянул за стекло шлема. Но не увидел там ни глазастого черепа, ни какой другой привычно поражающей картинки смерти. Ничего. Шлем был пуст, ничего не было за покрытым светоотражателем стеклом. Я направил туда луч лампы. Видимости это не улучшило.

- Это он? - спросила Маргарита, почти шепотом.

Я вздрогнул и, обернувшись, увидел ее совсем рядом, у себя за спиной.

- Это он,- ответил я.- Это был он.

ЦИКЛ РАЗЛОЖЕНИЯ

Есть существенная разница между тем, что знаешь, в чисто интеллектуальном смысле, прокручивая в мозгу, и тем, что видишь собственными глазами. Я знал, что Алекса больше нет в живых, знал уже более трех лет и свыкся бы с этой мыслью. И все же, когда я увидел этот выгоревший дотла скафандр, увидел сохранившееся имя на табличке на его груди, увидел пустоту внутри его шлема, я наконец понял, что Алекс мертв. Как гром с ясного неба.

- Сочувствую, Ван,- тихо произнесла Маргарита.- Я знаю, как тебе сейчас тяжко. Я сама такое пережила.

Я кивнул. Маргарет потеряла мать. А я - самого близкого человека в моей жизни, с которым ни разу не поссорился. Потерять близкого человека - это всегда испытание, после которого становишься мудрее и старше.

Но у нас не было времени оплакивать наши потери.

- Надо прозондировать скафандры на присутствие следов органического материала,- сказала Маргарита.

Конечно, ей проще было рассуждать об этом, во-первых, как медику и биологу, а во-вторых, как человеку постороннему. Перед ней открылась возможность изучить нечто новое и преподнести восхищенному человечеству.

- Когда тела кремируются в печах высоких температур,- поведала мне она,- в пепле всегда остаются фрагменты костей и зубы.

- Даже когда их сжигают более трех лет? - поинтересовался я.

- Мы не узнаем этого, пока не заглянем внутрь скафандров,- твердо объявила она.

Оказалось, что лучше всего вскрывать скафандры в вакууме, как объясняла Маргарита. Это максимально сохранило бы стерильность. Так, затаив печаль, я стал помогать Маргарите выкачивать воздух из капсулы, превращая ее в безвоздушную вакуумную лабораторию. Такое занятие заставило меня, пусть на некоторое время, забыть о своей потере. И о жуткой картине смерти Алекса. Но едва мы приступили к работе, как по громкоговорителям грузового отсека разнеслось:

- Дюшамп и Хамфрис. Немедленно явиться в каюту капитана.

Мы уже вышли из капсулы и стояли в этот момент в трюме. Я бросил взгляд на Маргариту, которая обернулась к динамикам еще раньше меня.

Эхо голоса Фукса еще не успело замереть, отражаясь от дальних стен, как мы уже приняли решение.

- Давай сначала запечатаем капсулу,- предложил я.

- Он сказал - «немедленно».

- Немедленно - сразу после того, как запечатаем,- настаивал я.- Мы не имеем права подвергать риску даже случайного заражения тело моего брата. Оно единственный наш свидетель в споре за приз, который был обещан.

- Но это приз капитана,- спокойно сказала она.

- Пусть даже так.

Она согласилась, хотя, думаю, неохотно. Она привыкла беспрекословно подчиняться капитану. Почему Фукс имел на нее такое влияние, не понимаю. Затем мы покинули трюм - пространство с высокими потолками, из которого был выкачан весь воздух. Мы поспешили в каюту капитана.

Я оказался шокирован его видом. Лицо было серым, бледным, глаза заплыли в щелочки. Весь он был какой-то поникший, усталый, вымотанный и, казалось, еле сидел за столом. Его кровать, всегда застеленная с военной методичностью и аккуратностью, сейчас не могла служить примером для какой-нибудь курсантской роты. Простыни смяты, как черновики, одеяла отброшены, как флаги противника после поражения, подушки смяты, как лица похмельных друзей.