Это, казалось, произвело впечатление. Взгляд Рианнон перебежал с тела Саймона на ее рукава, после чего, улыбнувшись, она дернула за шнурок на поясе его штанов, распуская узел и, положив руки ему на бедра, посмотрела в его глаза. Его лицо удивило ее – не румянец, который выступил на смуглой коже, не губы, которые слегка припухли от страсти, не напряженность желания. Она ожидала, что его глаза будут задумчивыми, остекленевшими, а вместо этого они были встревоженными и требовательными.

– Полностью моей, только моей, пока я буду единственно твоим, – сказал он хриплым голосом.

– Как ты будешь верен, так и я, – поклялась она. Клятва была скреплена поцелуем. Это было не очень похоже на поцелуй мира, который обычно скрепляет любой договор, но он прекрасно послужил той же цели. Рианнон между тем даже успела стащить штаны с узких бедер Саймона. Наклонившись, он развязал подвязки, так что после небольшого усилия оказался совершенно обнаженным. Саймон ласкал лицо, шею и руки Рианнон, позволяя ей гладить и внимательно изучать его тело. Он мог бы поторопить ее, сорвать с нее тунику, но подобное даже не приходило ему в голову. Такое обращение подходило бы для легкодоступных шлюх или крепостных девок где нибудь на лугу. Подобные связи служили лишь для физического удовлетворения, когда женщина была не другом, не возлюбленной, а лишь неодушевленным сосудом.

Хотя его случайные соития не раз протекали и на лоне природы, в мыслях Саймона они совершенно не связывались с тем, что происходило сейчас. Для торопливого бездушного совокупления никто не раздевался донага. И в любом случае многочисленные связи ничего не прибавили для истинного опыта плоти, да и можно ли считать опытом однообразные торопливые связи, когда даже ни одного лица женщин, бывших с ним, Саймон припомнить не мог? Он помнил лишь отвращение к презренным проституткам и дурно пахнущим крепостным девкам, чувство брезгливости, которое рождалось в нем после каждого полового акта. А отношения с благородными женщинами в основном вспоминались, как те же торопливые объятия в полумраке закрытой комнаты или душной темноты постели за плотно задернутыми занавесками.

Лежать с любимой женщиной под ласковым светом солнца было ново и волнующе. И по отношению к Рианнон это казалось «правильным». Она была истинной дочерью полей и лесов – дом или замок были для нее лишь временным прибежищем. Внезапно Саймона охватила странное желание – не взять Рианнон, но увидеть, изучить, прикоснуться к каждой частичке ее белого обнаженного тела, сверкающего чистотой в золотистых лучах солнца.

Саймон прервал долгий поцелуй и приподнял Рианнон, поставив ее на колени. Ее руки при этом обхватили его бедра, соскользнув с плеч. Он аккуратно освободил ее юбку и начал снимать платье. Поначалу она не проявляла охоты сменить положение, но вскоре поняла, чего он хочет, и быстро выскользнула из своего платья и простенькой сорочки, которую носила под ним. Из дома она ушла босиком, так что больше на ней ничего не было. У Саймона перехватило дыхание при виде крепкого гибкого совершенства ее тела в обрамлении зеленого колышущегося кустарника за ее спиной.

Он нежно прикоснулся к ней, осторожно провел пальцем по ее смуглой щеке, рука скользнула по гладкой загорелой шее, он гладил ее золотистые шелковые плечи, устремляясь дальше, вниз, к белой бархатной груди, к теплым, набухшим от желания, бурым соскам. Рианнон глубоко вздохнула, опустилась на пятки, чуть отстранилась, чтобы позволить Саймону рассмотреть ее целиком. Его восхищение и растущая страсть были очевидны, но она медлила, стараясь впитать глазами всю полноту его мужского великолепия. Пока она смотрела, он обнял ладонями ее грудь, нежно поглаживая большими пальцами, пьянея от трепета ее тела, которое вновь льнуло к его теплоте.

Имея дело с любой другой женщиной, Саймон резко притянул бы ее к себе, уложил и взял бы не раздумывая. Однако Рианнон нельзя было подгонять или принуждать.