Передо мной было письмо, написанное…

— Это что, греческий? Ну и как мне читать, чтобы не спалиться? — продолжал я разговор с самым умным, самым великим и могучим, лучшим из ныне живущих, и тех, кто родится после — с самим собой.

Я знал, что мой предшественник в теле, что я оккупировал, читал и на латинском, и на греческом. Латинский я немного, но знал чуть выше уровня стихотворных высказываний про penis. Римское право изучал, немного столкнулся. Конечно, я не знаю всех склонений и времен, которых, если не ошибаюсь, в латинском языке… до хрена. Но имеется небольшой словарный запас и те же самые выражения помнил. Греческий же не знал абсолютно.

— Ерема! — закричал я так, что, будь Ермолай и в Кашире, мог услышать.

Через пару минут Ермолай уже получал указания привести ко мне разрядного дьяка Луку Латрыгу [разрядный дьяк, по сути, чиновник, администратор в городах, ведавший разрядами. Встречаются чаще в южнорусских городах]. Мне уже рекомендовали этого товарища, чтобы он помогал разбирать бумаги. Я не отказался, но решил чуть выждать, чтобы самому понять принцип современного делопроизводства. Так что, пусть идет и читает. Все-таки, я все еще болею, могу же прикрыть свое неведение греческого языка тем, что болят глаза? И вообще! А должен я перед кем-то оправдываться? Наверное, так же думал и Лжедмитрий I, вплоть до того, как его убили и прах развеяли.

— Государь! — через два часа, когда я уже и перекусил и подремал, пришел тот самый дьяк.

Слово «дьяк» рисует у меня некого человека в рясе, с огроменной, почему-то нечёсаной, бородой. Нет, борода пострижена, да весьма коротко. Волосы чернявые, так же коротко сострижены. Не старый, даже, наоборот, человек, лет тридцати пяти. Хотя для этого времени это уже возраст уважительный. Одет же Лука был в нормальный кафтан. Без изысков, но вполне, насколько я разбираюсь, из добротной красной ткани. Был чем-то похож на стрельца… цветом кафтана, скорее, чем телосложением, так как был полноватым.

— Читать по-гречески умеешь? — спросил я.

— Да, государь. И по-латински и по-польски, по-немецки, — ответил, не разгибаясь, в поклоне, Лука Латрыга.

— Спытаю тебя дважды. По-первой, отчего такой разумник и в Серпухове? Второе, от чего ты Латрыга? — поинтересовался я.

Безусловно, есть много различных ситуаций, когда грамотные люди затирались, забывались, выгонялись. Можно найти много причин, отчего такое было возможно: скинули конкуренты по карьере, не оказал почтение кому-либо, женщины, деньги и связанный с ними криминал. Но в этом времени очень мало людей, которые могли бы похвастать таким знаниями, как Лука. Я бы, к примеру, обязательно привлек его к работе в Кремле. Если, конечно, он не привирает. Но врать государю? Чревато.

— Так был я, государь, — Лука еще больше согнулся в поклоне, а потом и вовсе плюхнулся на колени и лягнулся головой о пол. — С Федором, сыном Бориса Годунова, был. Научал его наукам с иными наставниками, карту земель чертил… Не губи, государь, я ж никак с Годуновыми не знался, токмо научал. А как прознал, что идут убивать Федора Борисовича, так и сбежал. Вот тута дьяку разрядному и помогал. Да сбежал он в Москву. А мне куды бегти? Кабы злато было, так и в Литву подался, но гол я, аки сокол.

— Вот как? — задумчиво сказал я.

Интересный экземплярчик мне попался. Трус, предал своего господина. Но ученый человек должен ли с саблей наголо вставать на защиту, пусть даже монарха? Может это и долг каждого верноподданного, но для того есть войско, рынды, бояре.

— Ну а чего прозвали Латрыгой? — напомнил я Луке второй свой вопрос.

— То отец мой так.