Но разговор был вчера, а сейчас Шило должен быть уже в пути к Брянску, или где там самозванец, что прикрывается моим именем.

— Государь! Тебе так долго нельзя стоять, — сказал мне подошедший Ермолай.

— Ты, что лекарь? — зло сказал я, но все же пошел в покои. — Чего пришел?

— Так, просители до тебя, государь! — сказал Ерема и неестественно выгнулся, чтобы почесать спину.

Видать заживает поротая спина. Но манерам ему стоило бы поднабраться, а то сделает такое па перед какими послами, так и за юродивого принять могут.

— Мстиславские пожаловали, али Трубецкие? Кто удостоен быть мной встречен? — спрашивал я, присаживаясь на большой стул, что здесь и сейчас заменял мне трон.

— Просит тебя, государь, за того боярина Григорий Петрович Шаховской, — сказал Ерема, а я пристально на него посмотрел.

— Ты, что, шельмец, деньги берешь, кабы мне нужное говорить? — догадался я.

Хотя, какая там догадка, видел, как пытались сговориться с Еремой и Ляпуновы и иные бояре, кабы словечко за них замолвил. Вот так, приблизил к себе неискушенного человека, а он постепенно, но неуклонно становится взяточником и интриганом. Но с Ермолаем мне было как-то легко. С другими напрягался, думал, что и как говорить, а с этим ухарем сильно напрягать свои извилины и корчить великого государя не приходилось.

— Не гневись, государь! Брал деньги, так то и в сундук все складывал, что ты мне на охранение дал. Мал уже тот сундук, полный, большой потребен, — блин, ну сама невинность.

Так бывает? Я забыл вообще, что дал один из своих сундуков на хранение Ереме. Думал, помру, так хоть Фросю замуж возьмет, да не будут ни в чем нуждаться. А мысли о смерти только день, как выветрились из головы, когда прошли боли и я начал хотя бы вставать.

— Зови Шаховского! — повелел я.

— Государь! — уже через минуту Григорий Петрович одарил меня радостью его лицезреть. Сарказм, конечно.

— За кого просить вздумал, Григорий Петрович? — спросил я у Шаховского.

— За Димитрия Михайловича Пожарского, — Шаховской склонил голову, что спасло меня от конфуза, так как это имя было даже нарицательным, мною, по знанию истории, уважаемым. И вот он. Не виноват я, он сам пришел!

*………*………*

Козьма Пожарский, именно Козьмой его прозвали при рождении, оставался верен себе и клятве, что давал некогда Димитрию Иоанновичу. Внутренне князь оставался верен крестоцелованию младшему сыну Иоанна Васильевича Именно, что внутрнене, ибо открытая демонстрация приверженности Димитрию Иоанновичу, Тульскому, естественно, каралась уже не просто изгнанием или порицанием, но случились в Москве и первые казни по похожим обвинениям. Василий Иоаннович Шуйский чуял, как считал Дмитрий Михайлович-Козьма Пожарский, что сидит на царственном стуле незаконно.

Если первые прелестные письма от Тульского Димитрия зачитывались прямо с лобного места, то после, уже только обнаружение бумаги у кого бы то ни было, каралось для тех, кто читал письма самозванца прилюдной поркой до полусмерти. Если же письма читались в компании, то смерть. Палачам нужно было платить сверхурочные, так как бывало, что казни не прекращались с закатом солнца.

В таких условиях, когда из контрмер у Шуйского оставались только репрессии, он проигрывал информационную войну. Но жестокость Шуйского изничтожало желание открыто выступать против Василия. Даже столь решительному человеку, как князь Дмитрий Пожарский, не приходило в голову громогласно заявлять о своих сомнениях в правильности воцарения Шуйского.