Я спустился поговорить с Басмановым. Что-то мешало мне решить вопрос с ним кардинально. При том, что я уже немного, но узнал характер, а, вернее, отношение окружающих к Димитрию Иоанновичу. Он, а теперь я, считался больше милостивым, чем грозным. Одно прощение Василия Шуйского за попытку государственного переворота в январе месяце чего стоит. И тут я должен убить того человека, который, по мнению большинства, спас меня от неминуемой смерти. Царь же сам не может? Его только, словно куклу… или скорее икону… спасать! Вот такое и отношение, как к иконе, божеству. И как все это может соседствовать с тем, что царей убивают? Дано ли мне это понять?

Но что Басманов, а все он, — решение я уже принял. Да и оставил бы я Петрушу после того, что он попытался сделать? К чему мне человек, который уже столько много знает. Историки же черпают некие потаенные сведения о событиях, в том числе и о Смуте? Значит текло, отовсюду была информационная течь. И Басманов просто находка для любого: будь исследователь из будущего, или боярин той современности, куда я попал.

— Димитрий Иоаннович пожаловал! — ерничал Басманов.

— Ты уже так приветствуешь меня, что сомнения уходят прочь. Смерти ждешь? — спокойно сказал я.

— А как иначе? Здравия желать, коли благодарность я получил, сидючи тут? Это я тебя вызволил, не дал сгинуть от рук Шуйских. А ты что, государь? Облагодетельствовал? — Басманов сплюнул кровью.

— Отвяжите его! — приказал я.

По добрейшей русской традиции, уходящей в глубину милосердия и сострадания, Басманова пытали. Так, на всякий случай, не удосужившись что-либо спросить у меня. Раз повелел в холодную, так и на дыбу, да удары отрабатывать. И это, действительно, лишь прелюдия к тому, что могло быть. Начать за такое выговаривать, наверное, получить недоумение у людей. Ну принято же, что в застенки безвинные не попадают.

— Все вон! — повелел я и трое дюжих казака быстро вышли.

— Хочешь, государь узнать, что я им сказал? — спросил Басманов, усаживаясь на залитую кровью лавку, чуть отодвинув небольшие щипцы, которыми можно было и зуб вырвать и язык, при сноровке, конечно.

— Хочу! — не стал я возражать.

— А и ни-че-го-шень-ки! — говорил Басманов, на каждом слоге ударяя двумя руками по коленям и юродствуя.

На вид измученный, но движения не заторможенные, энергичные, даже гримасы корчить получается.

— Отчего не сказал? Думаешь еще умилостивлюсь и прощу, побоюсь тех бумаг, что у тебя припрятаны? — спрашивал я. — Ты, Петрушка, посмел страшить меня, воли царской лишить хотел, как за то поступать?

— А нынче, государь, уверился я, что сын ты Ивана Васильевича. Вот еще недавно, думал, нет, не сын ты. А вот сейчас… Тот так же куражился у клетки, где сидел дед мой. Тогда отец своею рукой убил деда, а кто меня убьет? — Басманова начало трясти, губы дрожали, он впадал в истерику.

Это не было приступом, это был выплеск неимоверного количества эмоций. Лицо Басманова приобрело неестественный вид: глаза выпучились, рот, словно в крике, но безмолвном открылся, и он рванул на меня.

Если бы этот рывок был сразу, без тех преобразований человека в животное, впадения в неистовство, я мог и не среагировать. Но сразу же, как я увидел метаморфозы в психическом состоянии Петра, механически приготовился к противостоянию.

— Аррр-х, — взревел Басманов и попробовал обрушится на меня.