Я помнил о восстании некого Болотникова, я знал, что и Илейка Муромец, который так и не появился пред светлые мои очи, а убежал как раз-таки в Тулу, присоединится к этому восстанию. Будет там и множество южных боярских детей, дворян, иностранцы, даже десять тысяч наемников, но основу составят казаки. Так что у меня нарисовалась задача не допустить восстания этого самого Болотникова, пусть я его и прекрасно понимаю. Так жить нельзя!

Глава 8

Могилев

5 июня 1606 года.

Воскресное утро в Могилеве мало чем отличается от подобного утра в иных городах, но уже русских. Это если Могилев считать литовским, что весьма и весьма условно, так как сложно найти в Литве более православного города, чем Могилев [в это время этническая принадлежность скорее определялась отношению к конфессии и в этом отношении Могилев был более православным, и чуточку иудейским. Тут было самое мощное восстание православного населения против греко-католической унии и убийство униатских епископов].

Торговый город, в котором больше лавок с товаром, чем каких-либо иных построек, — Могилев, начинал перехватывать звание самого крупного города Белой Руси у Полоцка. И, как и в любом ином торговом городе, в Могилеве постоянно было немало различного рода авантюристов и искателей наживы. И речь не только и не столько о ворах и мелких обманщиках, тут творились дела куда важнее и масштабнее.

Вот и сейчас в одной из многих таверн Могилева, под названием «Подкова» шли разговоры, которые могли сильно повлиять на ситуацию во всей Восточной Европе.

— Ты решил? — спросил Анжей, но больше все-таки, Андрей Волцевич.

Его собеседник сидел поникшим. Волцевич наседал, как это же делал и еще один шляхтич Михаил Зеляжницкий-Кобату. Тот тоже был, скорее Михаилом.

Оба шляхтича не так давно перешли в униатскую веру, искренне считая, что абсолютно не нарушили заветы своих православных предков. В чем же они изменили? Обряды те же, священники… те же, церкви… вновь те же. А то, что теперь два приятеля выплачивают десятину Папе Римскому? Деньги те же, что и ранее, до Брестской унии 1596 года, а выгоды очевидные.

Униаты уже не православные, которые в соображении католической шляхты предатели, ибо московиты сиволапые олухи, — по мнению «сарматов», схизматы все такие [сарматство, как явление в это время начинает распространяться в Польше и Литве, когда шляхта видела себя потомками сарматов и всячески героизировалась]. К слову, подобные речи и негативные высказывания в отношении православия резко прекращались, если только в радиусе ста верст появлялись люди Константина Острожского, самого влиятельного православного магната, с войском больше коронного. Но разговоры возобновлялись по мере удаления от Юга Белой Руси и Окраины, где и были основные земли Острожских.

Вести о том, что Дмитрия Ивановича, польского ставленника на Московском троне, убили, быстро, молниеносно, разнеслись по Востоку Великого Княжества Литовского и поскакали далее, в Корону.

Так же все было красиво! Свой, польско-литовский царь, реальная возможность унии с московитами с их просто огроменными территориями. Польско-литовская шляхта уже в своих мечтах грабила Константинополь, ибо такое мощное государство, что могло появиться на политической карте Европы, то только в союзе с Германской империей, Венецией, вероятно, и с иными государствами… Даже невообразимо мощная Османская империя, с ее лучшими пистолями и артиллерией, падет [в то время считалось, и небеспочвенно, что мушкеты и пистоли, как и артиллерия Османской империи даже превосходила лучшие европейские образцы. Тут и колесцовые замки и нарезы и многое иное].