— Верно, воевода! Москаля не пустим, побьем [первоначально термин «москаль» употреблялся в отношении служивого, солдата-пройдохи. В письменных источниках появляется ближе к сер. XVII века, но в устном употреблении мог появиться и ранее].

Шаховской поморщился от того, сколь уничижительно высказываются о москвичах и воинах Московской Руси. Но возражать не стал. Тут, в Путивле, на Окраинах, на границах с Диким Полем, всегда стоит быть осмотрительным в проявлении своих эмоций. Фронтир нетерпим к истерикам и всякого рода спеси. Тем более, что у Григория Петровича появилась цель…

Московский дворянин по рождению, Шаховской не мог на что-то большее претендовать, как быть на третьих ролях и за счастье считать, если к глубоким сединам стать стрелецким головой. Но, как известно, аппетит приходит во время еды, а человеку, вкусившему сладость возвышения, хочется вновь и вновь вкушать блюдо, сдобренное властью над людьми.

При Димитрии Иоанновиче дворянин Шаховской уже вот-вот мог стать боярином, скорее всего, вошел бы в Боярскую Думу и давал советы царю. Он шел двадцатым в поезде Димитрия Иоанновича на свадьбе, имел ряд обещаний от него. И вот… приезжает Григорий Петрович в Кремль, а там уже бесчинствуют Шуйские, Голицыны и иные знатные, но, как считал Шаховской, бесполезные люди.

Он ненавидел всю эту братию. Его ненависть усугубилась после того, как Григорий Петрович проиграл Ивану Петровичу Ромодановскому местнический спор. Тогда Шаховской был унижен, он рухнул с небес на землю, ему указали место.

И тут появляется Димитрий Иоаннович и новый виток взлетов. Но очередное падение и уже куда как болезненное. Шуйский уже в тот же день, как уместил свое седалище на царский стул, отправляет Шаховского прочь из Москвы, воеводой в Путивль. Василий Иванович Шуйский громил всех, кто мог быть предан Димитрию или кто возвышался при нем. Всех… может только кроме своего родственника Михаила Скопина-Шуйского, что так же был обласкан государем.

Но еще не знают они, Шуйские, и еже с ними, с кем связались, кого унизили и лишили сытой жизни и власти. Григорий Петрович был уверен, что он о себе еще заявит и так, что Шуйские умоются кровью.

— Веди нас , б атько! — выкрикнул кто-то из толпившихся отдельно и вместе запорожских казаков.

Путивль имел чуть более семисот домов и считался городом уже без всякого рода допущений, ибо все городские атрибуты тут были: и церкви и оборонительные укрепления. Но уже за последние две недели количество горожан из менее пяти тысяч человек выросло почти до десяти тысяч. Но важнее иное, — кем являлись новые горожане. Это были всякого рода авантюристы, откровенные разбойники, не менее двух сотен поляков, запорожские и донские казаки. Стоит ли уточнять, что вооруженных людей в Путивле стало в десять раз более от того, сколь было до назначения Шаховского воеводой в этом городе?

И ведь еще не все пришли, кто мог бы сорваться, когда услышат призыв Григория Петровича. Он был воеводой в Туле, Белгороде, Рыльске. Это все города юга, и в той или иной степени, но Окраина Московской Руси. Шаховской не только умел общаться с людьми, которые здесь жили, но и становиться своим, тем, к кому прислушивались. Не подумал Шуйский, поспешил назначить Григория Петровича Шаховского воеводой в Путивль, совершил ошибку.

— Жив он! Царь Димитрий Иоаннович. Истину говорю вам, люди. Я был когда Шуйские пытались убить государя, я спешил его защитить, но только увидел, как он бежит от скверны, что растекалась от поступей псов Шуйских, — Шаховского было уже не остановить.

Да и не нужно было ему останавливаться, когда, напротив, нужны люди, сила. И тот, кто приведет больше силы и будет обласкан государем… государями, ибо были сведения, что объявился государь и в Литве, иные говорили, что царь едет в Тулу.