— Барни, вы же меня не знаете.

Тут — надо же такому случиться! — над нашим столом склонился пышущий гневом Янкель Шнейдер, которого я не видел с тех пор, как мы были десятилетними мальчишками и учились в начальной школе. Не то чтобы совсем уж призрак Банко, но что-то вроде.

— А, вот тот мерзавец, который мне в детстве не давал проходу, доводил до белого каления, все передразнивал, как я заикаюсь, — раздалось у меня над ухом.

— Не понимаю, о чем вы?

— А вы, значит, имеете несчастье быть его женой?

— Пока нет, — уточнил я.

— Что такое? — удивилась Мириам.

— Может, ты хотя бы к ней с этим лезть не будешь?

— Он смеялся над тем, как я заикаюсь, и я ночами все волосы из головы повыдергал, а матери приходилось меня буквально за шкирку, пинками гнать в школу. Зачем ты это делал?

— Мириам, я не делал этого.

— Какое тебе в этом было удовольствие?

— Я даже не уверен, черт тебя дери, что помню, кто ты такой!

— Годами я мечтал о том, как я буду за рулем, а ты — на переходе через улицу, и я тебя сшибу и раздавлю. Понадобилось восемь лет психоанализа, чтобы я решил, что ты этого не стоишь. Ты пакость, Барни, — сказал он, затянулся последний раз сигаретой, после чего бросил ее мне в раковый суп и ушел.

— Господи Иисусе, — сказал я.

— Я думала, вы сейчас его ударите.

— Ну не при вас же, Мириам!

— Мне говорили, что у вас гнусный характер, и, когда вы слишком много выпьете, вот как сейчас, например (что вас не слишком-то красит), вы начинаете напрашиваться на драку.

— Макайвер?

— Я этого не сказала.

— Что-то мне нехорошо. Сейчас стошнит.

— До туалета добраться сумеете?

— Какой стыд.

— Вы можете —?..

— Мне надо лечь.

Она помогла мне добраться до номера, где я немедленно пал на колени, рыгая в унитаз и звучно пердя. Я желал, чтобы меня закопали заживо. Утопили и четвертовали. Разорвали пополам лошадьми. Что угодно, только не это. Она намочила полотенце, вытерла мне лицо и довела в конце концов до кровати.

— Как это унизительно!

— Шшш, — сказала она.

— Вы возненавидите меня и больше не захотите видеть.

— Ах, помолчите, — сказала она, вновь промокнув мне лоб влажным полотенцем, потом заставила выпить стакан воды, поддерживая мне затылок прохладной ладонью. Я решил больше не мыть голову. Никогда. Вновь откинувшись, я закрыл глаза в надежде, что комната перестанет вращаться.

— Я полежу минут пять и буду в порядке. Не уходите, пожалуйста.

— Попробуйте заснуть.

— Я люблю вас.

— Да. Конечно.

— Мы поженимся, и у нас будет десять детей, — сказал я.

Когда я проснулся — примерно через пару часов, — она сидела в кресле, скрестив свои длинные ноги, и читала «Кролик, беги». Сразу я голос подавать не стал, а воспользовался тем, что она вся ушла в чтение, чтобы как следует насладиться зрелищем такой красоты рядом с собой. Слезы текли по моим щекам. Сердце сжималось. Если время сейчас остановится навсегда, я не стану жаловаться. Наконец я сказал:

— Я знаю, вы больше не захотите меня видеть. И я не виню вас.

— Я собираюсь заказать вам бутерброд и кофе, — сказала она. — И, если вы не возражаете, бутерброд с тунцом себе. Есть хочется.

— Наверное, от меня жутко воняет.