Тем временем рвущийся из цепких рук охраны, парень хрипел. На губах пузырилась пена, клочьями падавшая на пол. Голова моталась из стороны в сторону, как плохо накачанный мяч.

От терзавшей его боли он то и дело начинал стонать. В голове звенела лишь одна мысль — «Боже, когда же это все закончится». Хотелось, сдохнуть прямо сейчас, только бы прекратилась эта боль.

Происходящее вокруг него превращалось в мутный, неразборчивый фон, казавшийся неприятным тягостным звуком. Людские голоса, тревожные выкрики, какие-то посторонние хлопки и удары, все это сливалось в одно целое.

— Крепче держи, олух царя небесного! Вырвется, бошку себе свернёт. Кто потом отвечать будет?

— Удержи его попробуй! Как молодой телок брыкается… Вона-вона… Сейчас вырвется, сука!

— Б…ь! Хватай его!

— Адреналин кольните этому уроду, а то загнётся!

Лишь у самой лестницы, когда хрипевшее тело уже начали грузить в спец автомобиль, в это какофонию звуков ворвалось нечто новое, что, впрочем, тоже прошло мимо Бельского.

— Стойте! Стойте, я сказала!

— Да, пошла… Ой! Ваше Выс…. Ваше Высочество, прошу меня извинить…

— Отпустите его.

— … Ваше Высочество… никак нельзя. Сведения о нападении на государственного служащего уже ушла в систему фиксации. По хорошему, спецсудья уже начал рассмотрение дела по существу… Я просто не имею права, Ваше Высочество… Поймите меня. Я же под трибунал пойду.

— Иди, иди…

Это и все остальное, что происходило с ним в спецмашине, словно осталось за кадром фильма. Алексей скрипел зубами, пытаясь разгрызть специальную палку, вставленную ему между зубами. Рвался из удерживающих ремней, крепившихся к полку и потолку автомобиля. Словом, зверь в клетке.

… Отходить от последствий выстрела из блокиратора Алексей начал лишь в… камере. Как это ни странно, но в его случае, он, действительно, пришел в себя в самой настоящей камере изолятора особого режима категории «С». Приставка «С» очень многое могла рассказать знающему человеку: и про особый материал стен, потолка и пола камеры, и про встроенные автоматические блокираторы в стенах, и про тяжесть предъявляемых обвинений, и т. д.

— Камера, б….ь! — первое же, что выдал, парень, придя в адекватное состояние.

Ошибиться было невозможно: он попал в какое-то спец учреждение. Его шаривший по небольшому помещению взгляд натыкался на все соответствующие атрибуты: небольшое решетчатое оконце под самым потолком, узкая строго заправленная кровать, унитаз за невысокой перегородкой, минимум иных предметов.

Парень пытался привести свои мысли в порядок, находившиеся в изрядном беспорядке после известных событий. Получалось с большим трудом. Все путала боль, остатки которой отдавались во всем теле.

— Вот тебе и закон, брат, — зашептал он, осматривая синяки на груди. — Хорошо отметелили. Грудина так болит, что вдохнуть сложно… Хорошо, еще про императора не вспомнил. Кхе-кхе-кхе, — вырвавшийся у него смех больше напоминал карканье старого побитого жизнью ворона. — Мне бы, наверное, еще статью про оскорбление императорской особы, впаяли. Чертовы дуболомы…

Заключение, как бы мы к нему не относились, позволяло о многом подумать в тишине и без лишних свидетелей, чем сейчас Алексей активно и занялся. О других занятиях здесь можно было смело забыть.

— И что у меня в «сухом остатке»? — он глазами снова пробежался по убранству камеру. — Физиономия в синяках, головокружение, тошнота… и, б…ь, отнятый дом.