|
Я прячу беспокойство в объятиях, рада, что он не видит моего лица, гадая, почему я не могла изобразить печаль в разговоре с Джейми, а улыбку оставить на сейчас. Стараюсь вспомнить, когда я видела его в прошлый раз. Думаю, три месяца назад, намного дольше, чем следовало бы, но я ждала Пасхи и не могла взять еще один отпуск. Надо было приезжать домой по выходным. Он кажется таким худым в моих руках, лицо осунулось, помрачнело, глаза потемнели и смотрят на меня будто из бесконечной дали. Волосы еще кое-где рыжие, но седины намного больше. Он не брился, и, как ни печально это признавать, от него пахнет несвежей одеждой, чем-то застаревшим, давно позабытым. Или это его запах – запах старости, от которого я бежала. Как эгоистично с моей стороны, а может, и нет. У него пятна на свитере и на брюках. Что-то липкое, впитавшееся в ткань и неоттирающееся.
– Что с машиной? – спрашиваю я, стараясь отвлечься от его лица, ошарашенная его видом. – Да ничего страшного. – Он машет рукой. – Пойдем, что покажу, – говорит он, ведя меня по коридору в кухню, из окон которой открывается вид на поля, они не наши, но смотреть все равно приятно. – Взгляни-ка на это, – говорит он, стараясь отпереть заднюю дверь, которая никогда не запиралась. – Нашел этим утром, он блеял за дверью, наверное, отбился от мамочки, да что за черт, ключ не поворачивается, – ах, она не заперта, вот в чем дело, что ж, небезопасно, конечно, они могли проникнуть через заднюю дверь, воры, никчемные людишки, а с парадной двери они никогда не заходят, а то их сразу увидят. Так у них теперь принято, всегда через заднюю дверь. У Лоренса украли инструменты в прошлом месяце. Тупица, зачем оставил их без присмотра, вот они и зашли через заднюю дверь. Идем, вот сюда, ты будешь в восторге, Аллегра, это такой симпатяга. Он выходит в сад, шаркая ногами. Бродит по саду, шурша по траве, пока я стою на пороге. Хотя день погожий, ясный и солнечный, по-весеннему теплый, земля местами остается влажной и болотистой круглый год, – там, куда солнце никогда не светит и трава никогда не растет, и он хлюпает в своих старых кроссовках, уже забрызгал штанины, толстый слой грязи покрыл застаревшую, высохшую грязь с прошлого раза, когда он выходил из дома. Он стиснул два пальца на правой руке и трет ими, будто может предложить что-то кроме своих толстых пальцев, что-то вкусненькое. Я наблюдаю за ним, пока вдруг до меня не доходит, что он кого-то зовет, и я оглядываюсь, жду, когда этот кто-то появится. – Это кошка? – спрашиваю я. Хлюп-хлюп-хлюп. – Папа, у тебя там кошка? – Иди сюда, малыш, все хорошо, не бойся. – Хлюп-хлюп-хлюп, он поворачивается ко мне, и я вижу, что лицо его помрачнело, как перед грозой, потому что не получается, как он задумал. – Папа, скажи, пожалуйста… Хлюп-хлюп-хлюп… – Кого ты зовешь?.. Хлюп-хлюп-хлюп… – Давай помогу… – А, к черту его. Ушел, – говорит он, выпрямляясь. Он дышит тяжело, задыхаясь. Не смотрит мне в глаза. – Это ягненок. Сейчас время ягнения, помнишь? – Да, я видела их по дороге. – Наверное, отбился от мамочки, забрел сюда вчера. Я кормил его и ухаживал, – говорит он, снова принимаясь искать по саду, топая по жиже. Его обувь теперь облеплена грязью, мумифицирована на веки вечные, и через много тысяч лет ее откопает новый вид человека, ортопедические кроссовки с амортизаторами в пятке, чтобы снять нагрузку с позвоночника и суставов, прославленное изобретение человечества. Грядущие поколения будут изучать кроссовки моего отца в музеях. – Пап, ты испачкался. – Я не оставлял его ни на секунду весь день. |
