Я чувствую папину руку на ноге под столом, один хлопок.

– И все, – говорит он. – Простите, ваша честь. Заприте меня за то, что я дотронулся до ноги. Я не хлопал ее по заду, ничего подобного. Просто нежно дотронулся до ее ноги, и все, я не какой-то там озабоченный маньяк.

– Сколько лет Маджелле?

– Не знаю. Сорок с чем-то. Разведена, есть дочь. Одинока, как я. Я решил, не плохо было бы выпить вместе, вот и все, больше никогда никого никуда не приглашу. И даже пальцем ни к кому не притронусь, пока я жив.

Он умолкает, и я вижу, что ему неловко. И мне неловко за него. Он признал, что ему одиноко. Даже не знаю, чего он стыдится больше – того, что признался в этом, или того, что ему пришлось уйти с работы при таких обстоятельствах. Хотя уверена, ничего плохого он и не думал, но Маджеллу я тоже понимаю. Рука на ноге. Рука старого человека на ее ноге, неприятная рука старого человека на ее ноге. Она наверняка старалась быть вежливой, любезной, и вот к чему это привело.

– Раньше женщины не были такими колючими, – говорит он. – Ты тоже такая, Аллегра?

Я вспоминаю мужчин, с которыми я переспала за свою жизнь, после уроков живописи, да хотя бы на прошлой неделе, слово «колючая» вряд ли подходит мне. Как и «привередливая». Но я не хочу обсуждать это с ним, он не поймет.

Вместо этого я говорю:

– Это называется независимостью, пап.

– Но она могла просто сказать «нет», и все. Не надо было убегать и жаловаться отцу Дэвиду.

– Она показала тебе свои границы.

– Мы были в церкви, Господе Иисусе – Он прячет лицо в руках и качает головой, и я вижу, как ему неловко. – Я похлопал ее по колену, Аллегра, я хотел ей показать, что все хорошо, что не надо смущаться, что все замечательно.

– И ты перешел границу.

Он смотрит на свою тарелку с ужином. Осталось немного бараньего жира, мятного соуса вперемешку с подливой, размазанной по тарелке и начинающей твердеть. Одинокая горошина, обделенная вниманием.

Мы сидим молча.

– Попробую разобраться со страховкой на автомобиль, – говорю я наконец, голова кипит от всего, что надо сделать для папы до и после моего отъезда. Мысли кружатся, словно в водовороте, как его одежда и белье в стиральной машине, жужжащей у меня за спиной. – Дай мне бумаги, и я займусь этим. Если не получится, может, Джерри купит ее у тебя. Какой смысл держать ее, если нельзя ездить.

В ответ он только ворчит.

– А Полин знает? – спрашиваю я.

– О чем?

– Обо всем этом?

– Нет.

– Попрошу ее заглядывать к тебе время от времени. Ты совсем себя запустил.

– После таких обвинений ничего удивительного. Ты же знаешь, люди болтают. Отвратительно. Даже не смей звонить Полин. У нее дел полно в «Массел-хаус», особенно на этой неделе, со всеми этими апрельскими туристами, к тому же она недалеко, если мне что-то понадобится.

– Ты до нее не доедешь, у тебя нет машины.

– Тут ходит автопаром, на него пускают и пешком, насколько я помню. А еще у нас есть мост, новое изобретение, не слышала о таком?

– А что ты будешь делать в экстренной ситуации?

Он не отвечает. Все равно что разговаривать с подростком.

– Слушай, пап, в мире, конечно, станет намного безопаснее, если ты больше никогда не сядешь за руль, но ты же не можешь торчать здесь все время. – На это он смеется. – Может, попробуешь давать уроки дома? – спрашиваю я.

Музыка у него в крови. Говорить о ней, преподавать ее, играть ее – это столп, на котором держится вся его жизнь.